Ира загорается изнутри. А я, не слушая ядовитого шипения за спиной, веду её к мечте, которая вдруг оказывается куда реальнее, чем кажется.
Ближе всех к нам оказывается Илья. Я вжимаюсь в его объятия всего на миг — но тело реагирует так, будто упёрлось в опору. Кожа в месте соприкосновения теплеет, плечи отпускаются, дыхание смягчается.
Мне нужны эти объятия. Они для меня ровно то же самое, что объятия Кима. Сейчас это спасение: во-первых, они помогают настроиться на близкий контакт с Матвеем; во-вторых, дают мне право на этот контакт. Я же вроде как их не разделяю. Обняла одного — обними всех.
Вот же я сообразительная дрянь.
сБаранович пахнет хвоей, кожей спортинвентаря, едва уловимым запахом резиновых бинтов и сладковатой нотой фиников. Хочется вдыхать медленно, до самого дна лёгких. Пульс внутри меня находит его ритм — как два камертона, настраивающихся друг на друга.
Его ладонь на талии — широкая, увесистая. Он не сжимает, не переходит край — просто держит пространство.
Отстраняясь тут же попадаю в лапы Уварова. Лёха — другой. Горячий, объёмный, солнечный. Обнимает широко, будто загребает не моё тело, а воздух вокруг него. От кожи до костей расползается тепло — хочется раствориться в нём, как в кипятке.
Всё-таки права Вязева: они все хороши. Каждый по-своему. Каждый вылеплен из особого теста.
Нос пощипывает от колкого аромата мяты и уличного ветра. Есть ещё еле ощутимый запах энергетика и стирального порошка. От Лёшки пахнет юношеской непринуждённостью — бодрит, как вдох перед прыжком. Его дыхание касается шеи, и голени на миг подгибаются — приятно, живо. Но это уже не Лёхина заслуга.
Виной — жгучий взгляд справа.
Наконец я добираюсь до десерта — Матвея. Он не делает ни шага, ни малейшего движения. Но этой неподвижностью умудряется сдвинуть во мне всё, как пальцем по скрытому тумблеру, который никто не имел права трогать четыре года.
Я касаюсь первой — формально, ровно. Только плечи. Только лопатки. Не хочу демонстрировать посторонним свою уязвимость перед ним. Не позволяю себе, как с ребятами, разбирать ощущения — тем более принюхиваться. Я же не враг себе. Позволить подобное — всё равно что добровольно принять что-то запрещённое.
Начинаю отстыковку.
Но он…
Его ладонь приходит с задержкой — как затяжной раскат грома. Касается не всей плоскостью сразу, а пальцами: четырьмя точками, горячими, уверенными. Каждый палец ощущаю отдельно, будто в кожу вставили тонкие электроды:
палец — ток,
палец — ток,
палец — ток,
палец — ток,
ладонь — замыкание цепи.
Тепло поднимается по позвоночнику, будто кто-то ведёт смычком изнутри, нажимая на каждый позвонок, как на струну. Живот стягивает сладко и томно, дыхание становится прерывистым, грудь не опускается — её словно разъедает коррозией чувств.
Он слишком близко. Настолько, что я чувствую его запах не носом — кожей, каждой порой, блин. Запах, перед которым тело и сердце бегут сдаваться наперегонки. Терпко-солоноватый, с тонкой горчинкой цедры. Так пахнет что-то до безумия моё. Моё порождение.
Он не обнимает — он присваивает мягко. Пальцы скользят вдоль спины, от крестца к лопаткам: тонко, почти режуще, и вместе с тем чудовищно приятно. Сердце перестаёт быть органом — трансформируется в крохотную птичку, выстукивающую крылышками его имя.
Мне сейчас хочется рыдать — как никогда раньше. Потому что впервые он обнимает меня сам: не я к нему липну, а он меня притягивает. По собственной воле.
Это не просто объятие. Это память о постели, которой не было — и которая могла стать неправильно прекрасной. Это поцелуи, страстные и несостоявшиеся, так и оставшиеся фантазией.
Его голос касается кожи глухо, а губы задевают мочку:
— Вкусно пахнешь… Хуба-Буба.
Слова входят внутрь, как горячая инъекция. Тепло тянет вниз — к точке, где сходятся нервные окончания. Мышцы таза сводит так, что хочется застонать: то ли от досады на глупые реакции тела, то ли от удовольствия — вопрос спорный. Я передёргиваю плечами, пытаясь сбить спазм. Равновесие утекает всё туда же. Вниз.
Спасаюсь бегством — шаг назад, вдох, пауза…
Но поздно. Кожа запоминает его ладонь: вес, температуру, шершавость, натёртую залом.
— Нам нужно поговорить.
Я только киваю. Слова не выходят — язык прилипает к нёбу. Собрав остатки самообладания, пробегаюсь взглядом по парням и выплёвываю:
— А это Ира. Моя подруга. Талантливая танцовщица.
Ира за моими всё ещё спазмированными плечами светится, как новый прожектор — смотрит на Матвея, глотая воздух.
«Да ну нет… только не он…»
Короткая ревность колет под рёбрами, но тут же исчезает. Что бы там ни было, Мо так не поступит. Точно не с моей подругой.
В зале растягивается внимание, как электрический провод. Девочки расправляют плечи, натягивают улыбки, подталкивают друг друга взглядами. Воздух густеет от скрытого соревнования. Илья и Лёха ловят эти взгляды, пьют их, как тонизирующий коктейль.
А Матвей… он хмурится. Ненавидит эти беззвучные аплодисменты глазами. Снова делает шаг ко мне и добавляет почти шёпотом:
— Это насчёт деда. По дороге поговорим. Я отвезу.
— Хорошо. Я только переоденусь. И… заберём Иру. Ей тоже в центр.
Вот же дёрнул чёрт ляпнуть эту дурость.
Он смотрит на неё — ровно, бесстрастно, без намёка на интерес. И я испытываю небылое облегчение.
— Как скажешь. — бросает в след.
Ухожу в раздевалку, ощущая на себе десятки косых взглядов. Но прожигает до основания — только один. Вдыхаю впервые за всё это время: глубоко, с болезненным удовольствием. Кожа на спине горит, помня ладонь Матвея — как тавро.
Смешно. Жутко. И до неприличия приятно.
Холодный металл шкафчика снимает клеймящее ощущение.
Сердце любит вопреки.
Разум холодно шипит: «не смей».
А душа мечется где-то посередине.
Что до тела…
Тело всегда выбирало Аристова.
Мысль входит в грудь, как тот ржавый нож, которым девка из фильма боролась за жизнь. Я помню всё: его равнодушные взгляды, исчезновения, ту фразу-удар — «вечно под ногами, как жвачка». И как он ушёл, даже не обернувшись, к той, у кого «есть что демонстрировать».
Потому что я — никто. Внучка тренера. Сестра друга.
Ненавижу, что его присутствие прошивает меня насквозь — слишком быстро, слишком точно.
Ненавижу угадывать, куда он смотрит на самом деле: не в меня, а в оболочку. Кожа, линии, привычные изгибы. Этого, оказывается, достаточно.
Всё остальное — то, что собиралось годами, ломалось и снова срасталось, — проходит мимо. Как шум.
Во мне радуется то, чему нельзя доверять.
Болит то, что всё ещё надеется.
А то, что должно быть умным, усмехается — конечно. Ему ведь хватило тела.
Не меня — кожи, форм, реакции на его руки. Остальное, как всегда, можно не замечать.
И всё же он пришёл сам.
Остался.
Значит, дальше будет не как раньше. Даже если я пока не решила — бить первой или просто смотреть, как ему станет неудобно.
Глава 13. Матвей
Жду маленькую вредину у своей машины, опираясь предплечьями о крышу — будто так проще удержать себя в рамках приличия и не выплеснуть наружу то, что с самого утра зудит под кожей, как перебродившая кровь.
Прохладный ветер не помогает: в паху ноет глухое, почти болезненное напряжение — грубое, нечеловеческое влечение. Оно направлено к той, кем я когда-то пренебрегал так же легко, как сегодня отмахнулся от лишнего раунда на лапах: без интереса, без участия, без попытки хотя бы рассмотреть как вариант.
И в мыслях не было, что наступит день, когда одного её имени окажется достаточно, чтобы внутри включалась мясорубка. Без логики. Без кнопок «вкл./выкл.». Только чистая тяга — слишком яркая, слишком желанная, чтобы оставаться безопасной.
Пока жду, активно стараюсь выдохнуть остаточный клубничный запах, забивший лёгкие вперемешку с её собственным. А моя память сама раскручивает ленту назад, в прошлое.