— Хорошего вечера, моя любовь, — шепчет она мне в макушку. — И напиши, если задержишься.
Заверяю её, что именно так и поступлю, как послушная девочка. Поворачиваюсь — и буквально врезаюсь в Кима. Он присвистывает, оглядывает меня сверху вниз и выдаёт тоном старшего брата, что удивительно с учётом его расхлябанного отношения к жизни:
— В случае чего — звони. В любое время, при любых обстоятельствах. Я за тобой приеду.
А потом, резко сменив серьёзное выражение лица на стандартно придурковатое, добавляет:
— Ну всё, вперёд без оглядки — на ахуенные блядки.
Мы оба прыскаем и, опомнившись, смотрим на выкатившую глаза маму.
Ким придерживает мой клатч, пока я балансирую на каблуках, затягивая потуже ремешки, затем помогает накинуть длинное, тяжёлое, чёрно-фиолетовое пальто, которое бесспорно добавляет кинематографичности образу.
На улице уже темнеет — ежегодная смена дневного цикла. Возле ворот стоит BMW цвета nardo grey — мягкий, почти бархатный серый, на котором свет фонарей ложится как жидкий металл. Последний писк мажорской моды, между прочим.
За рулём — естественно Савелий.
Чел с тем самым вечно вылизанным стайлингом, синими, почти как у меня, глазами, которые якобы «обезоруживают». Кого, интересно? Сказал же ему кто-то такую глупость. Он меня уже порядком достал, если честно, своей раздражающей, абсолютно непрошибаемой уверенностью в собственной неотразимости. На нём чёрная рубашка, манжеты расстёгнуты, на запястье — массивные часы, как будто он собирается измерять не время, а судьбы. Часики, к слову, если оригинальные, стоят треть его тачки. Не, ну, возможно, будь я падкой на деньги меркантильной дурой, непременно оценила бы всё это по достоинству. Но спасибо воспитанию и возможностям отца — всё это для меня не более чем глупые расточительные понты.
На пассажирском — Павел.
Высокий, широкоплечий, слишком ухоженный для спортсмена и слишком расслабленный для интеллектуала. Светлые пряди падают ему на глаза, а от улыбки он выглядит на опасные два балла симпатичнее. В костюме он почти хорош, почти… но рядом с Матвеем меркнут все. Пропади он пропадом.
Пашка выходит из салона, чтобы галантно придержать для меня дверцу, помогая устроиться на заднем сиденье по-королевски. В салоне тепло, уютно, и всё бы супер, но едкий запах двух разных одеколонов резко лупит меня по носу. Переплетённый в токсичный дуэт «аромат» заставляет поморщиться.
Мигрени быть.
— Маски в пакете, — сообщает Савелий, словно гордится своей предусмотрительностью.
Заглядываю в пакет. И ахаю — но это не комплимент. Увиденное мне не нравится. Сколько, интересно, лет младшей сестре Савина?
— Ты издеваешься?
БДСМ-маска кошечки. Чёрная, кожаная. И красная маска зайки. Где в таком случае плётка? А комплект жетонов для ролевых игр?
Савелий смеётся — громко, самодовольно. И впервые я чётко понимаю: его поведение меня раздражает. Даже больше, чем должно.
Нервозно шарясь по карманам пальто, нахожу и вытаскиваю телефон, открываю диалоги. Пишу Ире:
«Мы выехали, но тут трэш полный. Сава притащил какие-то маски для совокупления, честное слово. Кошка и зайка. Я это на себя не надену. Вообще ехать не хочу — настроение зеро».
Ответ приходит почти сразу:
«Мы уже на месте! Я тебя встречу у входа и поменяюсь маской. И вообще… надеюсь, маска БДСМ мне сегодня пригодится не только на вечеринке ;)))»
ДА ЧТОБ ТЕБЯ!
Я чуть не роняю телефон. Злость поднимается горячей волной. Я пихаю мобильник обратно в пальто и стараюсь не думать. Ни о масках. Ни о Саве с его кривоватым юмором. Ни о том, зачем Ирке кожаная маска «18+».
В голове снова Аристов и наш последний разговор:
— Ты специально, да? Специально решил испортить мне вечер? Это месть за прошлое?
— Нет, с чего бы. Я давно не отдыхал, а тут всё удачно совпало.
А потом — остаток дороги в наушниках, хлопок двери. Мой собственный. Звонкий, режущий. Идиотка вероломная. Наигралась в возмездие и воздаяние? Вывела на ревность? Ага, десять раз. Торопливо убегала домой. Весь направленный на него фарс оказался западнёй для меня самой.
О том, что он хотел поговорить о дедушке… вспомнила уже в своей комнате. «Что если там было что-то серьёзное? Но тогда почему он так и не сказал ничего?..»
Гоняя из пустого в порожнее одни и те же вопросы, не замечаю, как подъезжаем. Машину мягко трясёт, и эти потряхивания передаются мне. Поворот на аллею ослепляет бьющими в глаза светящимися декорациями вечеринки.
Павел оборачивается, прокатываясь по мне озорным блеском в глазах, подмигивает:
— Ну что… идём?
Вытягиваю шею, расправляю плечи, будто перед выходом на сцену. К рукоплещущей публике. Делаю резкий мах подбородком, как сигнал к полной боевой готовности.
— Идём, мальчики. Время веселиться.
Примечание автора:
Экзерсис — это комплекс упражнений, который используется для развития и совершенствования техники в танце (особенно классическом) или музыке.
Глава 18. Мирослава
Ира встречает меня прямо на входе — выброс света на фоне полутёмного холла, концентрическая вспышка чёрного винила и беззастенчивой уверенности.
На ней — короткое платье: глубокий чёрный, почти лаковый, с вырезом, который держится исключительно на вере в поверхностную нравственность и силиконовых вставках. Бюст — третий размер: выпуклый, уверенный, демонстративный. В отличие от моей скромной «двойки» с натяжкой, её формы существуют будто специально, чтобы резать мужские взгляды острее, чем стилет.
— Ты просто секс, — протягиваю ей пакет. — Выбирай.
— Ну кто бы сомневался. — Она хватает кошку, как будто всё заранее решила и, даже не моргнув, вручает мне чёрную маску, закрывающую пол-лица. — От сердца отрываю.
Её новая маска — кошечки: блестящие ушки, прорези для глаз, красная подкладка. Ира сияет. Сакральная простота: красивая девочка, уверенная в своей красоте, не обременённая ни прошлым, ни памятью.
Она и правда не догадывается — и, наверное, никогда сама не поймёт, — что любое упоминание Матвея вырывает из моей груди воздух, словно кто-то беспощадно развинчивает рёбра. Ее несётся по наклонной со счастливым визгом:
— Представляешь? Он сказал, что придёт со мной. Думаю… ну… — Ира сглатывает, и грудь её поднимается так высоко, что я вижу почти половину нежно розовых ореол, слышу, как трещит ткань. — Думаю, у нас с Мотом всё может быть серьёзно. Я так волнуюсь, у меня секса небыло уже года полтора.
Мот. Боже. Вот это старый, древний, как сама мужская похоть, маркер. Если девочка начинает называть Аристова «Мот», значит он дал допуск. Не имя — приглашение в постель. Не ласка — пропускной режим. Это бесячее сокращение его имени применяется теми, для кого он убрал дистанцию, опустил планку, дал понять: можно ближе, можно фамильярнее, можно без тормозов.
Скотина, какая же скотина! Меня накрывает волна ярости — тугая, ржавая, почти тошнотворная. Только я, глупая, подумала, что что-то изменилось… как меня снова возвращают на землю. Головой вниз.
Вязева замечает мою кислую мину:
— Мира? Что-то… ты прям побледнела.
— Корсет, — произношу с максимально нейтральной интонацией. — Чуть перетянула. Дышу, как рыбка на суше.
Она смеётся и трогает меня за руку. Я — каменная ее прикосновения в данный момент не приятны. Ей невдомёк, что единственное, что перетянуто во мне, — это чувство собственного достоинства.
Запрещаю себе нервничать на ее счет и позволяю протащить меня внутрь. Заходим, поток людей поглощает нас, как водоворот. Запахи духов — резкие, сладкие, восточные — сплетаются в ядовитую смесь, от которой меня слегка шатает. Музыка бьёт по барабанным перепонкам, вспышки света нарезают толпу на фрагменты: тела, лица, руки, улыбки.
— Столик вон там, справа, — Орет мне в ухо Ира показывая в сторону полукруга диванов. — Пойдём, сядем. Идёшь?