— Сейчас подойду. Носик припудрю. И до бара доберусь, — произношу, одаривая её улыбкой «я в порядке». Как будто бы.
Она, дважды переспросив, нужно ли ей остаться со мной, всё же уходит — лёгким, почти кошачьим шагом.
⸻
Мне нужно сгруппироваться. Я иду в туалет, машинально касаясь холодной плитки стены. Включаю холодную воду. Вода — спасение: мокрой ладонью провожу по шее, по впадине ключиц, по груди, пытаясь сбить жар, который держится, как лихорадка.
В зеркале — я. Парящая в своём корсете, маске по мативам " Призрак Оперы", с губами цвета пряного вина. И глазами ... слишком живые для тех игр, до которых я, видимо, не доросла. Во взгляде мелькает испуг и как его скрыть, я пока не придумала. Но выпрямляюсь, разворачиваюсь на каблуках и иду к бару. Толпа оплетает меня. Несколько сальных мужских взглядов — привычная рябь по поверхности моей кожи и оголенным частям тела.
— Пятьдесят грамм коньяка, — произношу название, некогда любимого одним весьма амбициозным корсиканцем*. Ноготки ритмично отбивают по стойке, пока я жду свою жидкую храбрость.
Снифтер — маленький, аккуратный, как игрушечный бокал. Подношу его к губам и…Залпом опрокидываю. Горло моментально обжигает, в голове разворачивается настоящая кузня,где кто-то стучит молотом по наковальне. Давлюсь едва не выпуская остаточную жидкость через нос, а все потому, что меня внезапно придавливает к стойке массивное тело. Чужое тепло прошивает скопом микроигл. Это не страх, это мать его паника. Большая, горячая рука скользит по полупрозрачным вставкам корсета, будто изучая меня на ощупь. И я безошибочно различаю ее владельца. Раскаленное дыхание стягивает кожу, в шею врезается голос, от которого у меня всегда выключаются все системы жизнедеятельности:
— Ты сегодня… безумно красивая... Не хочу ждать. — в подтверждение слов ощущаю эрегированный орган упирающийся в задницу. Вот же черт! Эта часть тела, весьма красноречиво подтверждает нетерпение своего хозяина. — Сдохну, если не попробую тебя здесь и сейчас.
Рывок, пируэт на девяносто градусов — уверенно, как будто мы репетировали это сотни раз, все мои внутренности делают кульбит, от ощущения сухих потрескавшихся губ и влажного языка, завладевших моим ртом. Кажется я умерла и попала в рай... Поцелуй обрушивается на меня, как горячая волна прибоя. Это не робкий, не пробный, не тот постыдный, украденный поцелуй.
Нет — он мужской, жадный, решительный; от него внизу живота закручивается спираль, втягивая меня в эпицентр собственного желания. Падаю в обьятья соблазна, отвечаю на все что Матвей мне дает, здесь и сейчас. Цепляясь подрагивающими пальцами за каменные плечи, мычу и кусаю желанную плоть, стараясь не думать о напрочь вымокшей ткани, болезненно впившейся в промежность.
Сердце помнит старые запреты. Первые секунды пребываю в ступоре и оцепенении. Но, откидывая предрассудки, принимаю желанную капитуляцию. Движение руки на моей талии, где корсет держит меня в неестественной прямоте. Шпарит кажется, ещё чуть-чуть — и металл косточек начнёт плавиться. Мо притискивает к каменному прессу настолько плотно, что кажется: ещё миллиметр — и слепимся намертво.
Губы горят, тело искрит, а сердце под пение души делает кабриоль*. Я отвечаю так, будто годами этого ждала. Ну так… а я и ждала, вообще-то.
Но.
Но.
Но любая волна знает обратный путь. Вот и наша ушла, оставив солёный привкус да горечь. Пока сердце, душа и тело праздновали победу, мой разум вмазал мне под дых.
Маска. Я чувствую её буквально кожей: гладкая поверхность закрывает почти всё лицо, оставляя только рот. На мне — маска Иры. А в клубе достаточно темно…
Моя кровь стремительно вскипает, заменяя возбуждение гневом. Он перепутал. Он думал… я — она.
Дёргаюсь, применяя все усилия, чтобы вырваться, — так резко, что пальцы Матвея соскальзывают с моей кожи, оставляя на ней невидимые метки когтистых лап.
— Ты совсем охренел, Аристов?! — срываюсь так, что голос вибрирует — высоко, резонансно. — Как ты мог… как ты мог меня с кем-то спутать?!
Обида жжёт, как ожог третьей степени. Мне хочется бить, царапать, шипеть — хоть что-то, чтобы не распасться.
Ира. Чистая, кроткая, ничего не подозревающая Ира. Оказавшаяся в эпицентре моей попытки мщения и потаскливости «Мо-Та» — дебильное сокращение его имени заставляет поморщиться. Снова.
Они сюда пришли вместе. И он целует… меня. И это настолько неправильная геометрия, что меня выворачивает.
— Иди, — выдыхаю я, едва удерживая голос от срыва, — иди к ней. Мы масками поменялись, она тебя ждёт за столиком.
Он дёргается вперёд — почти незаметно, но это движение ударяет в меня, как ток. Его взгляд скользит по мне медленно, нарочито, будто он не смотрит, а раздевает.
Сначала — мои шпильки.
И от того, как долго он на них задерживается, у меня по икрам пробегает дрожь — злая, неуместная. Зачем-то представляю как закидываю ноги в тех самых шпильках на его бедра, сплетая ступни между собой.
Следом— разрез на бедре.
Я буквально чувствую, как его внимание проходит по коже, тонкой линией жара, и мне хочется его ударить и одновременно — прижаться, как безумная.
Талия.
Корсет держит меня, как тиски, но под его взглядом я чувствую себя ещё уже, ещё более обнажённой, хотя ткани на мне предостаточно.
А потом…
Грудь — она вздымается слишком резко; гнев, обида и… что-то слишком живое, слишком телесное — всё переплетается и рвёт меня изнутри.
Беру себя в руки, хлопаю ладонями, как хлыстом, чтобы вернуть его внимание туда, где оно должно быть.
— Мои глаза, — произношу холодно, но голос дрожит, — выше. Если вдруг забыл координаты.
— Какого хера ты так вырядилась?
Ах да.
Мой любимый вопрос из его старого арсенала.
— Ша, Мо, — произношу умышленно мягко, пародируя его интонации, как тогда, и внутри меня сладостно от того, как дёргается мудацкий кадык. — Как видишь, теперь мне есть что продемонстрировать. Я доросла до клубов, и мой нос дорос тоже. И, представь себе, чем взрослые люди занимаются после клубов — я тоже прекрасно знаю. — Так что отойди с дороги. Меня ждут за столиком.
Это — мой возврат долга. Ему. Себе. Всему нашему прошлому.
Резко развернувшись ухожу, слыша, как каблуки стучат по полу: ритм уходит из сердца прямо в шаг. У нашего столика — моя труппа. Кто-то пьёт, кто-то громко спорит, кто-то машет руками в такт музыки. Сава встаёт, освобождая место, и я буквально падаю между ним и Пашкой — в мягкий, пахнущий алкоголем и резким парфюмом капкан.
Ира вскидывает взволнованный взгляд:
— Всё в порядке?
— Абсолютно, — улыбаюсь с идеальной ровностью гипса, который держит перелом.
Выверенно медленно напротив садится Матвей. Прибивая меня озлобленным взглядом — тяжёлым, как пресс. Делаю вид пустоголовой дурочки и вытянув ручку изящно, почти манерно, подзываю официанта.
— Курвуазье*, — произношу, не отрывая глаз от Матвея. — Двойную порцию.
И чувствую, как где-то под рёбрами начинает стремительно раскручиваться вечер, который обещает закончиться… катастрофой.
Но красивой.
Как всё, что связано с ним.
Примечание автора:
Корсиканец — это представитель коренного народа острова Корсика, который является частью Франции, или житель этого острова. ( тут отсылка непосредственно к Наполеону Бонапарту .
Кабриоль — это виртуозный прыжок в классическом танце и гимнастике, в котором одна нога ударяет другую в воздухе снизу вверх. В этом движении рабочая нога подбивается опорной ногой, а затем исполнитель приземляется на опорную ногу, после чего рабочая нога возвращается в прежнее положение.
«Курвуазье» (Courvoisier) — это марка и французская компания-производитель элитного коньяка, входящая в «большую коньячную четверку». Бренд имеет долгую историю, связанную с Наполеоном Бонапартом, который, по легенде, брал этот коньяк в ссылку, и поэтому его часто называют «коньяком Наполеона».