Глава 19. Мирослава
Происходящее за столом напоминает не столько бытовую пьянку, сколько гротескный театр абсурда, где каждый персонаж, тщательно забыв собственный сценарий, отчаянно импровизирует, доводя ситуацию до фарса.
А между мной и Матвеем разворачивается странноватый матч а ля теннис, где никто из нас не стремится к изящному розыгрышу — лишь к тому, чтобы влепить по мячу как можно сокрушительнее, до хруста, до подавляющего превосходства.
Сама от себя не ожидала этой готовности играть в «роковую женщину». Принимать знаки внимания от Савелия и Павла одновременно, не моргнув глазом — и всё только ради того, чтобы насолить Мо.
Матвей же, кажется, совсем не против того, что захмелевшая и сияющая после третьего бокала Ира, обвила его шею так плотно, будто вознамерилась врасти в него прямо здесь, на глазах у всех. В этой её попытке было слишком много навязчивости — она по-хозяйски метила территорию, оставляя на его коже следы блеска для губ и запах своего парфюма. Со стороны — идеальная картинка близости, а для меня — зрелище, от которого во рту становится горько. Каждый ее поцелуй —хлёсткая пощёчина, прилетающая прямиком мне по лицу.
Да почему, спрашивается, я не предупредила её заранее? Не сказала, что между мной и Аристовым — тропа минная, что из всей священной в её глазах троицы мужчин притащившихся на прогон, соответствующих её критериям идеальности, Матвей — последний, на кого стоит обратить внимание. Ведь существует, чёрт побери, неписаный кодекс дружбы: мужчина подруги — табу. Даже бывший. Даже если он не вполне бывший и совсем мой…
Но ведь Аристов... Мо — моя первая и, увы, единственная любовь. И будь я честна с самого начала, она бы непременно поняла. Переключилась бы на Уварова или Барановича. Но теперь… теперь этот узел затянулся так туго, что я даже не представляю, как его развязать без последствий.
И если Матвей переспит с ней — всё, развилка станет роковой: с одной стороны подруга, хоть и новая, не проверенная временем. С другой стороны Аристов блуд которого для меня не новость.
Жадина внутри меня ноет, что не готова потерять ни одного. Гордячка напоминает, что я не на помойке себя нашла и если случиться ЭТО. Оба летят в гарбич. Да о чем это я? «Как ты вообще собралась тянуть эти салазки Мира?!». Их близость меня уничтожит.
Матвей, сцепив пальцы в замок, сверлит меня взглядом. Тяжелым, рентгеновским, от которого внизу живота всё скручивается, как в детстве на качелях-лодочках. Он даже не пытается отцепить от себя «поплывшую» Вязеву. Он смотрит на меня. Ждет.
Но я не выброшу белый флаг. Не после того, как он позволил себе — нас перепутать.
Так низко я не паду.
Савелий смотрит на мое декольте — так откровенно и липко, что кожа под тканью покрывается инеем. Он подается вперед, сокращая дистанцию, и бросает через стол, разбивая тишину:
— Слышь, Аристов… а ты как к подпольным боям? Там лавэ — вагон. Зашел, срубил и гуляй.
Матвей даже не ведет бровью. Только на скуле отчетливо перекатывается желвак. Кажется, манера Савелия «своего в доску» бесит его не меньше, чем меня. Когда Матвей наконец отвечает, его голос звучит пугающе ровно. Как гул натянутой струны перед тем, как она лопнет.
— Никак.
Пауза затягивается. Савелий хмыкает, ожидая подробностей, и Матвей поднимает на него взгляд — холодный, пустой, без единого блика.
— Один такой бой — и ты труп для нормального промоушена. Пожизненный бан. Ты вылетаешь из спорта в грязь и остаешься просто костоломом за копейки. Обратной дороги нет.
Он делает едва заметный выдох, будто захлопывает тяжелую дверь:
— Я карьеру на фарт не меняю. Мне есть что терять.
У меня под ребрами что-то болезненно сжимается. Я знаю — это не бравада на публику. Для него это единственная правда. Его личный манифест. И в этом его прямолинейном упрямстве — весь Аристов, которого я так отчаянно пытаюсь вытравить из памяти.
Он шепчет комплимент, настолько липкий и пошлый, что рука сама дергается, чтобы влепить пощечину.
Но я держусь. Мне не нужна своя реакция. Мне нужна его.
И она приходит. Глаза Матвея медленно темнеют, будто кто-то один за другим гасит фонари в длинном коридоре. В этой тишине я кожей чувствую: Савелий только что наступил на мину.
Коньяк идет мягко, как сок. Я не пьянею ни на йоту — кажется, мой метаболизм включил режим экстренного детокса. Матвей, похоже, в той же лиге: четвертый стакан виски-колы, а взгляд всё такой же трезвый и убийственный.
— Прошу прощения… — я прищуриваюсь, делая вид, что пытаюсь разобрать имя на бейджике официанта. — Дмит-рий. Повторите, пожалуйста.
Улыбаюсь официанту — тонко, деликатно, медленно вращая бокал. Демонстративно вбиваю Матвею под кожу мысль: он здесь не единственный мужчина. И даже не главный.
— Давно вы знакомы? — Павел пытается разрядить обстановку, чувствуя, как воздух между нами начинает искрить. — Такое чувство, что ваша история длится дольше тех пары недель, что Мира в стране.
Матвей усмехается. Криво, жестко, почти плотоядно.
— Нашей истории с Мирой ровно столько, сколько ей лет.
Павел замирает в недоумении. Я чувствую, как наглая рука Савелия уже подбирается к середине моего бедра, и резким движением сбрасываю её. Нужно вступать, пока Мо не вывалил всю подноготную.
— Да никак, — бросаю я с максимально небрежным видом. — Матвей — просто лучший друг моего брата.
Я специально чеканю каждое слово, вбивая «просто» и «брата», как гвозди в крышку гроба его амбиций.
— Не больше и не меньше.
Не знаю, насколько убедительно это звучит, но после короткого обмена репликами Пашка действительно будто откладывает свои претензии на меня в сторону — и почти мгновенно переключается на рядом сидящую Аллочку.
Аристов дергается. Его взгляд гаснет в ту же секунду, прошивая меня насквозь ледяным холодом.
Ира, одурманенная просекко и собственным триумфом, ничего не замечает. Она уже по-хозяйски закинула ноги на его колени. И он… он никак не реагирует. Абсолютный ноль. Минус двести семьдесят три по Цельсию. Точка замерзания всего, что между нами было.
Мои эмоции взлетают вертикально, как ртутный столб при тепловом ударе. Я злюсь до дрожи в пальцах: что бы я ни делала, как бы ни изощрялась — ему все равно. А мне — больно.
Черт. Это уже не теннис, а какой-то сквош. Мяч, отбитый мной в порыве глупой мести, рикошетит от стены и бьет меня же в грудь с десятикратной силой. Дыхание перехватывает, ребра едва не трещат.
В этой хаотичной рокировке тел и чувств я пропускаю главный удар.
Савелий сидит слишком близко. Его рука перебралась со спинки дивана, на мои плечи. Его пальцы бесцеремонно скользят к шее, накрывая меня волной липкого отвращения. А его губы запечатывают мои поцелуем. Едва я собираюсь развернуться, чтобы ударить по наглым рукам, поставить Савина на место.
В голове — белый шум и длинный, абсолютно нехарактерный для меня список матов.
Всё. Это фиаско. Конец связи.
Кажется, мы с месье Бонапартом разделяем не только любовь к коньяку, но и врожденную способность завершать великие замыслы оглушительным провалом.
Я отстраняюсь мгновенно, буквально вырываясь из его захвата. Перелетаю через колени Савелия под улюлюканье труппы и низкое, почти звериное рычание Аристова. Этот звук вибрирует где-то в позвоночнике.
— Прошу прощения… мне нужно в дамскую комнату, — выговариваю я подчеркнуто ледяным, светским тоном.
Срываясь с места, почти бегу, спасаясь от позора и этого удушающего запаха парфюма.
— Мира, подожди! Я с тобой! — звонкий голос Майи за спиной приносит секундное облегчение, которое тут же тонет в разъедающем стыде. Она всё видела. И Мо тоже.
Глава 20. Мирослава
Я практически тащу Майю за собой по знакомому коридору. Влетаю в уборную и с силой вжимаю засов — этот короткий металлический щелчок кажется мне единственной защитой от реальности, которая снаружи уже давно пошла трещинами.