Использовать это место по назначению я не собираюсь. Мне нужен только вакуум. Священная пауза, где можно выключить лицо и перестать играть в этом провальном спектакле, где я — и швец, и жнец, и на дуде игрец.
Да, я трусиха. В высшей степени и без всяких «но».
Я так и не научилась отращивать эмоциональный панцирь. Сколько бы я ни пыталась строить из себя ледяную стерву, внутри всё тот же неисправный механизм: он не заточен под двуличие, он просто сбоит от каждого взгляда Аристова.
Дверь вздрагивает под напором басов и человеческого гула снаружи. На мгновение она дребезжит чуть сильнее, и я вздрагиваю вместе с ней, чувствуя, как мелко дрожат пальцы.
Майя разворачивается ко мне всем корпусом.
— Что это сейчас было? Что за второй акт Марлезонского балета? Мир, ты вообще понимаешь, что творишь?
— Я в шоке не меньше твоего, — выдыхаю я. Внутри всё смещается, словно в комнате внезапно изменили гравитацию и пол уходит из-под ног. — Савелий просто… воспользовался моментом. Я не ожидала, что он так внаглую…
Майя качает головой — медленно, с видом учительницы, уставшей от чужих сомнительных оправданий.
— Я не про Савву, — её брови взлетают вверх. — Я про химию. Про ту дикую хрень, которая искрит между тобой и этим твоим Аристовым.
— Он не мой! — отрезаю я слишком резко. Голос срывается, выдавая меня с потрохами.
— Как скажешь, — она примирительно поднимает ладони. — Но имей в виду: даже Павлик всё считал. Савелию плевать, он влюблен исключительно в свое отражение. А Ира… Ира накачалась просекко до предынфарктной веселости, лишь бы не замечать очевидного. Она уже всем успела влить в уши про «своего Мота». Но по всем признакам, Мир, этот «Мот» — твой. Я будто в дешевое мыло попала, ей-богу.
Словосочетание «своего Мота» звучит как финальная литургия по моим последним нервным клеткам.
Я не нахожу слов. Пустота в голове, пустота в груди. Просто молчу — так всегда бывает, когда сказать нужно слишком много, но правда не пролазит через горло.
— Ты понимаешь, — Майя не дождалась ответа и зашла с козырей, — Она ведь уедет с ним? Пока мы тут лясы точим, твоего мужчину вовсю присваивают. Если тебе не всё равно — перестань прятаться в туалете.
— Моего там ничего нет, — пробурчу я, глядя в кафельный пол. — И никогда не было. Ты не понимаешь… Он рядом с самых пелёнок. Знаешь, сколько женщин я видела рядом с ним? Сколько раз он…
Слова обрываются перебитые внезапно хлынувшими слезами.
— Я ведь из-за него в эту чёртову Америку… Понимаешь? Со всех ног — бежала! Чтобы не видеть, не знать, не дышать с ним одним воздухом!
Положив руки на мои плечи, Майя не давит, не пытается поучать — просто фиксирует меня в пространстве, не давая рассыпаться. Она заглядывает мне в глаза, проверяя: я еще здесь? Или окончательно утонула в болоте, которое сама же и развела?
— Эй, дыши, — шепчет она, растягивая гласные, будто скармливая мне пилюли от паники. — Всё, всё. Тише. Никто тебя не осуждает. Ты просто перегорела. Такое бывает даже с самыми стойкими.
Её пальцы буднично, почти по-сестрински, смахивают слезу с моей щеки.
— Мира, ты вообще понимаешь, что там происходит? — она кивает в сторону двери, за которой клуб продолжает жить в своем темпе.
Пытаясь сфокусироваться на ней, продолжаю молчать и впитывать все что она произносит с безжалостной точностью:
— Между тобой и Аристовым напряжение такое, что можно город освещать без электростанции. Он считывает тебя каждую секунду. Ты его — тоже, не ври себе. Он может позволять Ире трогать себя хоть тысячу раз, но между ними — ноль. Пустота. А с тобой — сплошная плазма.
Она щёлкает пальцами перед моим носом.
— И Савелий… — Майя сделает паузу, подбирая определение для низшей формы жизни. — Пф-ф. Это даже не обсуждается. Декоративный элемент интерьера. Блестит, жестикулирует, но смысловой нагрузки — не несет. Он как фикус в углу, честное слово! Перестань принимать его всерьез. Он сам-то себя всерьез не воспринимает.
Я невольно всхлипываю от смеха сквозь слезы. Майя тут же включает режим «закулисной магии»: она заставляет меня делать дыхательную гимнастику, как перед тяжелой премьерой. Берет мои руки в свои — теплые, уверенные — и тянет меня обратно в реальность.
— Ты ведь чувствуешь, где правда, Мир. Завязывай с самообманом. Идём. Я рядом.
Слова Майи звучат настолько рационально, что мое сопротивление осыпается, как старая штукатурка. Я медленно киваю и позволяю ей вывести меня из хрупкого убежища обратно — в мир, пропахший дорогим парфюмом, виски и моим собственным предвкушением катастрофы.
В дверь уже настойчиво стучат. Очевидно, мы собрали очередь. Я бросаю быстрый взгляд в зеркало: подправляю смоки, стираю с лица остатки паники. Маска готова.
Майя выходит первой. Но едва она делает несколько шагов, реальность взрывается.
Савелий выныривает из ниоткуда. Одним резким движением он отпихивает Майю в сторону, вваливается в кабинку утягивая меня обратно. Щелчок щеколды звучит как выстрел. Мир превращается в калейдоскоп кошмара: меня впечатывают в холодный мрамор мойки, а рот запечатывают мокрым, липким поцелуем.
Паническая атака накрывает мгновенно, выбивая воздух из легких. Я пытаюсьоттолкнуть его, протестовать, но мои движения кажутся замедленными, бессильными против его веса.
— Попалась, пташка… — хрипло тянет он. Его взгляд — мутный, агрессивный, совершенно невменяемый. — Весь вечер меня доводишь… В штанах пожар, детка. Помоги потушить.
Он перехватывает мою онемевшую руку и с силой прижимает её к своей ширинке.
— Подрочи мне. Ну же.
Его слова — грязные и унизительные. Весь мой словарный запас, вся моя гордость и выдержка испаряются. В голове — звенящая пустота и только одна отчетливая мысль: это происходит не со мной.
Ворочая меня, словно мешок картошки, силой разводит колени, вклиниваясь. Немного сбросив шок, отдёргиваю руку от члена и толкаю его, пытаясь отстоять свою честь, — как об стену горохом. Музыка за дверью грохочет так, что мои крики растворяются в ее вибрации.
Неповоротливое тело наваливается, слишком близко, чересчур голодно. Его руки — чужие, неправильные, липкие. От омерзения кожа под ними холодеет. Я пытаюсь удержаться за реальность, но та рассыпается на зернистые фрагменты. Обмякаю безвольной куклой. Чувствую, как сдираю кожу на лопатках о шершавые швы плитки за спиной. В ушах — сухой, надрывный треск: это рвется капрон и трещит по шву разрез моей юбки. оголяя нижнее бельё. Мерзкое клацанье ремня и молнии. Но самый страшный звук — звук фольгированной упаковки.
Слёзы текут сами собой, я больше не пытаюсь себе помочь. Голова пустая. Меня будто вышибает из собственного тела — теперь я просто сторонний наблюдатель, запертый в углу потолка. Паника затапливает, лишая воли.
Савин грязно ругается, выдавая серию пошлых комплиментов моему телу. Весь этот словесный мусор больше подходит дешевой шлюхе, чем мне, но я не нахожу сил возмутиться. Он злится, дергает корсет, но сложный, почти архитектурный механизм платья держит оборону. Эта ткань — единственный якорь, не дающий мне окончательно утонуть в шторме, который устроил этот ублюдок.
Стук в дверь, частично вырывает меня из этого состояния. Сначала — нетерпеливая дробь по дереву, следом — недовольный мат Савелия, а затем оглушительный треск вышибаемого косяка.
Господи, какой позор. Как стыдно, что кто-то сейчас увидит этот унижение.
Дверь слетает с петель, впуская в мой личный ад знакомую фигуру. Широкие плечи, резкая, пружинистая походка — я узнаю его по звуку шагов. В проеме замирает Матвей. Его взгляд работает как дефибриллятор: один удар током — и сердце снова начинает качать кровь. Осознание наконец прошибает мозг. Я всхлипываю, и рыдания, которые я сдерживала весь вечер, вырываются наружу вместе с рваной, судорожной икотой.
Всё, что происходит дальше — как в ускоренной перемотке.