Матвей сметает Савелия с пути, будто тот — не человек, а досадное препятствие. Несколько ударов. Глухих, страшных. Звон разбитого фаянса. Я ничего не вижу — Майя загораживает меня собой, становясь живым щитом. Она пытается собрать меня по кусочкам, гладит по волосам, шепчет что-то успокаивающее.
— Всё хорошо, — её голос пробивается сквозь шум в ушах. — Я вывела его из-за стола незаметно. Никто не видел. Знаем только мы. Мира, посмотри на меня! Он сделал тебе больно?
Качаю головой, чувствуя, как над макушкой проносится свистящий вздох облегчения Майи.
— Нет… не успел… Мо… — мой голос сорван, горло саднит. — Матвей… он…
Пытаюсь выглянуть из-за её плеча. Там, в тесном пространстве уборной, Матвей стоит над Савелием.
— Матвей… — зову бесцветно. Он не реагирует, его кулаки всё еще сжаты до белых костяшек. — Мо! — выкрикиваю я, и это имя срабатывает как код доступа.
Он оборачивается резко, будто мой голос выдергивает его из кровавого марева обратно в мир живых.
Майя, не дожидаясь просьб, отступает, уступая ему место. Она коротко касается его плеча:
— Увези её отсюда. Я здесь всё разрулю.
А затем обращается ко мне почти по-матерински. — Всё будет хорошо. Позвони утром.
Я благодарно тянусь к нему — как когда-то перепуганной девочкой, которую отбили у своры бродячих псов.
Мо берет меня на руки. Решительно и до боли бережно, унося прочь из этого ада. Наверное, со стороны мы сейчас — идеальный стоп-кадр из «Телохранителя». Тот самый финал, где герой Костнера спасает свою Уитни, закрывая её от всего мира. Только в кино всё заканчивается титрами и красивой музыкой, а во мне — только мелкая, позорная дрожь, не оставляющая места для голливудской романтики. Вместо героической баллады в ушах звенит пульс, а вместо триумфа я чувствую лишь тошнотворный холод.
— Отпущу на секунду, — шепчет он уже на улице, сканируя меня быстрым взглядом. — Нужно завести машину.
Он аккуратно ставит меня на асфальт и спрашивает про пальто. Лезу в клатч за номерком, но пальцы не слушаются — содержимое сумки разлетается под ноги. Мы оба опускаемся на корточки, собирая мой маленький хаос: карты, ключи, расческу… и упаковку презервативов.
Сердце пропускает удар. Я замираю, глядя на этот чертов квадрат в его руке.
— Что?.. — выдыхаю я, чувствуя, как лицо заливает краска. — Это не мое… Мо, клянусь, это не мое! Я не знаю, откуда…
Он закрывает глаза. Тяжелый вдох, резкий выдох. Я вижу, как раздуваются крылья его носа и дергается кадык. Он не спорит, не обвиняет — он просто вычеркивает эту информацию из реальности, и от этого еще больнее.
Подобрав номерок, Матвей на мгновение оборачивается к дверям клуба. Всё его тело напряжено, как перед прыжком в бездну.
— Садись в машину, — командует он.
Я подчиняюсь слишком медленно — сигналы от мозга до конечностей идут с огромной задержкой.
— Я заберу твое пальто. И Иру.
«Иру». Не «Ирину», как он называл ее весь вечер. Это имя падает между нами, как бетонная плита, окончательно раздавливая всё живое. Он говорит это буднично, ровно — будто вспомнил про забытый зонтик.
Матвей наклоняется ко мне. Не для того, чтобы утешить. Он просто пристегивает ремень — отчужденно, функционально, стараясь не касаться лишний раз. От этого мне становится по-настоящему холодно. Заведенный им двигатель издающий низкое урчание мотора в ночной тишине режет слух сильнее крика. Он блокирует двери, запирая меня в коконе из металла и алькантары, исчезая в дверях клуба.
Я остаюсь одна. Вдыхаю запах кожи, осени и его парфюма который почему-то успокаивает, а не раздражает, чувствую, как внутри разрастается пустота. Тяжелая, затягивающая, почти физическая. Будто кто-то вырезал в груди черную дыру, и она медленно утягивает в себя всё: злость, страх, гордость и последние крохи надежды.
Примечание автора:
В экранизации романа Александра Дюма «Д’Артаньян и три мушкетёра» сценаристы позволили себе маленькую вольность: добавили сцену, которой у Дюма не было. Во время бала распорядитель с важным видом объявляет «второй акт Марлезонского балета», но договорить не успевает — в зал влетает Д’Артаньян, сбивает его с ног и мчится спасать честь королевы. С тех пор выражение «вторая часть Марлезонского балета» прижилось в русском языке как ироничный маркер момента, когда события внезапно выходят из-под контроля и становятся куда веселее, чем планировалось. При этом более корректным с точки зрения оригинала считается вариант «Мерлезонский балет»: он восходит к французскому Ballet de la Merlaison. Однако благодаря фильму в обиходе прижилась и искажённая, но куда более узнаваемая форма — «Марлезонский», которая и продолжает жить своей отдельной, кинематографической жизнью.
Глава 21. Мирослава
В горле ворочается раскаленный комок — плотный, распирающий, мешающий сделать нормальный вдох. Я дышу короткими, рваными порциями, будто сам воздух в салоне сопротивляется моему присутствию. Чувствую себя зажатой в тиски между Матвеем и Ирой, между «вчера» и «сейчас», между собой прежней и той, что сидит здесь с разодранным нутром.
Ира влетает в салон — сияющая, возбужденная, с видом человека, сорвавшего джекпот. Но, увидев меня на переднем сиденье, она на мгновение цепенеет. Маска восторга сползает, обнажая нечто острое: злость, досаду… или разочарование от того, что я — живое препятствие её грандиозным планам.
Кожей чувствую её недовольство. Оно вибрирует в тесном пространстве, смешиваясь с запахом её парфюма и выпитого алкоголя. Ненавижу себя за ядовитое ликование, которое шевелится где-то на дне души. Ненавижу Иру за то, что она так бесцеремонно метит чужую территорию. Но сильнее всего я ненавижу Матвея за то, что он сталкивает нас лбами, заставляя задыхаться в этом немом конфликте.
Матвей обходит машину и занимает водительское кресло. Закрываю глаза, имитируя спокойствие. Будто у нас всё в порядке. Будто этот хаос, прикрытый тонкой пеленой привычки, не готов взорваться от любого неосторожного слова.
— Порядок? — осведомляется он.
Всё его внимание — мне. Ноль эмоций в сторону пассии. Матвей смотрит оценивающе, прагматично — так изучают сломанный механизм, который нужно доставить в ремонт. И это выбешивает. Меньше всего я хочу его жалости. Будто того, что он видел в туалете, недостаточно, чтобы я чувствовала себя растоптанной.
— Ирина, скоро подъедет мой друг. Нам нужно кое с чем разобраться, а после я отвезу тебя домой.
Следующие слова вновь обращены ко мне, и их суть пригвождает намертво:
— Ким уже в курсе. Он будет здесь с минуты на минуту.
Ошарашенная, я ловлю в зеркале заднего вида взгляд Иры. По её лицу пробегает тень, она смотрит с нескрываемым недовольством. Я тут же отвожу глаза. Глупое, инстинктивное чувство вины — как у котенка, пойманного у пустой миски, хотя я ни в чем не виновата. Разве что снова оказалась не на своем месте.
«Сейчас приедет брат».
Эта мысль хлещет отрезвляюще. Ким увидит меня… такую. Матвей просто передаст меня «с рук на руки». Как посылку с пометкой «хрупкое». А сам вернется к привычному графику и своему вечеру в пастельных тонах.
Ничего нового. Цикличность этого пожизненного кошмара давит на уши так, что их закладывает. Звуки города становятся ватными, мир — приглушенным и медленным. Я разглядываю свои побелевшие пальцы, сцепленные в замок, и чувствую, как превращаюсь в один сплошной оголенный нерв.
Удушье в горле.
Тяжесть в груди.
И оглушающая пустота в пространстве между нами.
Разбивая тишину сухим, раздражающим ритмом Матвей стучит пальцами по рулю. Стараюсь не замечать, что меня трясет — мелко, почти не заметно. Тело вот-вот сдастся. Ира на заднем сиденье кажется засыпает в считанные минуты, и я почти завидую ее беззаботности. Не представляю, как можно так легко «отключиться» в машине мужчины, которого знаешь меньше суток. Даже если это Аристов.