— Зачем ты… рассказал Киму? — мой голос скрипит, как ржавая дверная петля.
Мо резко поворачивает голову. Хмурится, прожигая меня тяжелым взглядом.
— А как, по-твоему, будут проходить твои танцульки с этим обсоском? — он срывается, голос бьет по ушам. — У меня через день взвешивание. Я не смогу работать твоим личным охранником. Кто с тобой поедет? Или надо было набрать твоим новым «друзьяшкам» — Барановичу с Уваровым?
От его язвительности на душе становится липко. Упоминание парней приводит в ужас — мне и так хватает свидетелей сегодняшнего позора. Шкала стыда давно горит красным, но слова Аристова не гасят пожар, а только подстегивают желание защищаться.
— Не кричи на меня, — бью в ответ словами, единственным оружием, которое у меня осталось. — Ты мне никто, чтоб так со мной разговаривать.
Я так не считаю. Мо значит для меня слишком много, но ему об этом знать не обязательно. Удар достигает цели: я вижу его сбитое дыхание и побелевшие суставы пальцев, до хруста сжавших руль. Кадык едва заметно дергается. Нужно бы остановиться, но я продолжаю давить на газ:
— Не буди Иру. Ей еще всю ночь тебя развлекать. — сама же молюсь чтобы этого не произошло.
Тишина в салоне становится невыносимой. Матвей сказал, что отвезет её домой, но не уточнил, к кому именно. Эта недосказанность режет меня без ножа.
Когда приезжает Ким, я вздрагиваю от грохота закрывшейся двери его авто. Брат оказывается рядом в мгновение ока. Он рывком распахивает мою дверцу, хватает за плечи так резко, что у меня клацают зубы. Орлиным, цепким взглядом осматривает на наличие травм.
Его руки дрожат. Ким смотрит на мои подрагивающие плечи, на порванную ткань юбки, на потекшую тушь — и матерится так, будто пытается выжечь эту реальность словами. Я еще никогда не видела его таким напуганным. Разворот — и брат с силой бьет ногой по металлической мусорке. Жесть глухо вскрикивает под ударом.
Моргаю в безуспешных попытках следить за кадрами этой хроники. Ким снова заводится, его грязные ругательства снова смешиваются со скрежетом мусорки. Мо перехватывает его, останавливая до того, как приблизится охрана клуба. Всё вокруг превращается в сцену, где я — эпицентр катастрофы, которую теперь все вынуждены рассматривать под лупой.
Меня пересаживают в машину брата. Парни остаются на улице. Ким активно жестикулирует, размахивает руками, почти кричит, а Матвей стоит неподвижно, спрятав руки в карманы. Кажется, он и сам не знает, что сейчас чувствовать.
Затем он что-то вбивает в телефон Кима и направляется к своей машине. Меня прошивает холодом. Ну вот и всё. Сейчас он уедет. С Ирой. А я снова останусь никем. Пожеванной жвачкой, выплюнутой на грязный асфальт. Слёзы размывают фокус, и я не сразу понимаю, что происходит рокировка.
Они меняются ключами. Ким что-то объясняет мне, но я слышу только собственный пульс, выбивающий чечетку в ушах: Матвей едет со мной. В этой машине.
Внутри распахивается нелепое, почти болезненное облегчение — будто кто-то выбил окно в душной, задымленной комнате. По коже, по шее, по спине бегут мурашки — нетерпеливые, жгучие. Почему мне вдруг хочется дышать глубже? Почему хочется плакать еще сильнее, но уже не от страха и стыда?
Едем молча. Матвей постоянно косится на меня, и в этом тяжелом внимании я чувствую не просто проверку на прочность, а нечто голодное, пугающее. Ему невдомек, что вопреки всему — позору, боли, рваному платью — я сейчас по-настоящему жива. Его взгляд потемнел, в нем больше нет насмешки или холодной дистанции. Только раскаленный шоколад, от которого внутри всё становится взрывоопасным.
Двор, в который мы въезжаем, напоминает ледяную шкатулку из стекла и бетона. Лобби встречает нас приглушенным светом и стерильной тишиной, в которой тяжелые шаги Матвея звучат как обратный отсчет.
В зеркальной стене лифта я ловлю наше отражение. Он стоит слишком близко. Я чувствую, как его взгляд буквально ощупывает мою шею и ключицы в вырезе пальто, задерживаясь на порванном корсете. По коже проходит жгучая волна. В этом замкнутом пространстве, пропитанном его парфюмом и агрессивной мужской силой, я вдруг начинаю смеяться. Истерично, беспомощно, захлебываясь этим абсурдом.
Годы идут, а мы всё те же. Я вечно влипаю в неприятности, а Матвей разгребает последствия, будто подписал пожизненное соглашение быть моим аварийным комиссаром. Ким же продолжает махать кулаками, когда драка уже закончена.
— Над чем смеёшься? — Матвей хмурится, в его голосе проскальзывает странная хрипота.
Я делюсь с ним этой мыслью, не сбавляя градус веселья. На что он криво усмехается — хищно, неоднозначно, будто сам балансирует на грани между яростью и чем-то потяжелее.
Дверь его квартиры открывается, и я замираю. Это его вселенная. Его территория. Хочется коснуться каждой поверхности, почувствовать фактуру мебели, книг, стекла, но я застываю в коридоре, кутаясь в пальто плотнее. Чувствую себя школьницей, которая пришла за выговором, но попала в логово зверя.
Матвей закрывает дверь, отсекая нас от остального мира, и осматривает меня мрачным, нечитаемым взглядом, от которого подгибаются колени.
— Ванная там, — указывает на большую, встроенную в стену дверь. — Сейчас дам тебе свои спортивки и майку, ты в них конечно потонешь... Хотя один хрен ты в таких на своём балете гоняешь. Думаю, разницы не заметишь.
Я, игнорируя всё сказанное, всё ещё не до конца осознаю, где, зачем и как надолго я нахожусь.
— Мо, что происходит? Куда поехал Ким?
— Домой, — бросает он, не оборачиваясь.
— А я?
— Останешься здесь.
Я не верю своим ушам. Всё это кажется каким-то странным розыгрышем. Не будь обстоятельства такими скверными, я бы, наверное, уже пустилась в пляс, но сейчас просто стою истуканом, пока Мо уходит вглубь квартиры. Оживаю, только когда вспоминаю про испорченный корсет.
— Корсет… Савелий вырвал шнуровку, замок зажевало. Его не снять. Только резать… я сама не справлюсь.
Слова вылетают рвано, я жду его привычного раздражения из-за очередной порции проблем, которые создаю. Но Матвей лишь тихо, едко усмехается. В этой усмешке — злость, но не на меня. Что-то в нем изменилось. Или я просто хочу так думать?
Двигаюсь за его широкой спиной, пытаясь унять сердце — оно колотится о ребра так сильно, что, кажется, вот-вот их проломит. Матвей останавливается на кухне и выуживает из ящика массивные ножницы для мяса. Завороженно наблюдаю, как он сокращает дистанцию, плотнее сжимая сталь в пальцах. Взгляд становится осязаемо густым, крылья носа подрагивают.
— Снимай пальто, — произносит он со скрежетом.
Между нами меньше полуметра. Этого расстояния критически мало, чтобы дышать. Кожей чувствую запах наших будущих ошибок: смесь чистого хлопка и его тяжелого, мускусного аромата, с тонкой ноткой апельсиновой цедры. Смертельный коктейль. Не разрывая зрительного контакт, я сбрасываю пальто на спинку стула и делаю шаг к нему, поворачиваясь спиной.
Шею мгновенно обдает его горячим дыханием, и по телу несется лавина мурашек.
Матвей резко втягивает воздух и выдыхает сквозь зубы:
— Дай мне сил… не вернуться и не добить этого гандона.
Он едва касается кончиками пальцев ссадин на моих лопатках. Ощущение такое, будто по коже проводят открытым проводом под напряжением.
— Сильно болит? — его голос непривычно глухой.
Мотаю головой. Слишком резко. Меня бьет крупная дрожь, но вовсе не от содранной кожи, а от этой близости, которая ощущается на грани физической боли. Это полное безумие. Как возможно, что после всего ада, после липких рук Савелия и этого позора, я чувствую это?
Желание — постыдное, горячее, несвоевременное — прошивает меня микротоками. Его запах пьянит сильнее любого алкоголя, а близость обжигает так, что я невольно прикусываю губу до металлического привкуса крови.
Сталь ножниц касается ткани. Матвей разрезает корсет одним движением — быстрым, яростным, почти хирургическим. Ткань расходится, освобождая меня из плена, и я чувствую, как по спине пробегает сквозняк.