— Иди в душ, — бросает он и отворачивается.
В его внезапном спокойствии чувствуется такая мощная броня, что я окончательно теряюсь. Он просто указывает мне на дверь ванной, оставаясь неподвижным, пока я пытаюсь удержать сползающий лиф.
Горячая вода хлещет по спине, обжигает ссадины, заставляя меня тихо скулить — то ли от боли, то ли от дикого, ненормального облегчения. Я пытаюсь смыть макияж обычным мылом. В этой мужской берлоге нет места лосьонам или пенкам. Так что тру лицо до красноты, пока в зеркале не проявляется нечто бледное и чужое. Губы синюшные, взгляд пустой. Выгляжу как «Труп №5.».
Натягиваю его вещи. Огромные штаны, которые приходится перехватывать на талии, и майку, доходящую мне до середины бедра. Ткань пахнет им — порошком и чем-то терпко — мужским. Этот запах окутывает меня, дымкой в которой я на секунду замираю, впитывая ее каждой порой.
Расчески у этого «медведя», естественно, тоже нет. Я пытаюсь распутать влажные пряди пальцами, но они всё еще дрожат.
Смотрю на свое отражение. Побитая, напуганная, но удивительно живая.
Даю себе еще минуту. Последний глубокий вдох перед тем, как открыть дверь и выйти туда, где ждет он.
Матвей.
Мой личный хаос. Моя пытка. Моя незаживающая рана, которой я сама не даю затянуть.
Глава 22. Мирослава
Взгляд блуждает по полумраку гостиной, пока не находит его. Матвей стоит у массивного кухонного острова, облокотившись на него локтями. В его пальцах медленно вращается низкий стакан — лед перекатывается, ударяясь о стенки с тихим, почти интимным звоном.
Перед ним — панорама ночного города. Угловые окна от пола до потолка превращают квартиру в прозрачный аквариум, где мы оба выставлены напоказ, лишенные возможности спрятаться. По крайней мере, так это чувствую я.
Только сейчас, выйдя из ванной, я по-настоящему вижу его жилье. Кухня и гостиная слиты в единое пространство — открытое, холодное, почти музейное. Брутализм в его абсолюте: монолитный бетон, грубая фактура стен, черный металл и дерево, выкрашенное до матового блеска. Никакого декора — только функциональность и мужская сила, застывшая в камне.
Матвей не оборачивается. Он смотрит в окно на город, мерцающий, как черная вода Москвы-реки в ледяной крошке.
— Не хочешь выпить? — спрашивает он, не меняя позы. — Правда, премиального коньяка у меня нет.
Я невольно улыбаюсь его шпильке: колкости никогда не были сильной стороной Аристова. Обхожу остров по кругу и встаю напротив, намеренно сокращая дистанцию. Пусть кто-то скажет что за моей спиной сейчас разворачивается лучший вид на ночную столицу, я готова променять любой пейзаж на этот тяжелый, плавящий взгляд. Внутри всё замирает. Теплое касание его глаз ощущается почти физически — оно медленно ползет от скулы вдоль шеи, оседая тягучей сладостью где-то в солнечном сплетении. По телу проходит едва заметная рябь. Кожей чувствую каждое волокно его внезапно загрубевшей футболки, да э и всё внутри ноет от желания ощутить прикосновение его шершавых ладоней.
Мое тело буквально орет, умоляя озвучить желания, но я лишь сухо пересказываю старую сценическую байку. Стараюсь не думать о том, какой на вкус алкоголь на его губах.
— Когда-то ходила легенда, что мы «должны» пить только коньяк. Оправдание для богемы, не больше. Просто я сама предпочитаю подпитывать этот миф.
Пожимаю плечами и прицельно бросаю маленький камень в его огород:
— Да и потом… девушка с коньячным бокалом выглядит куда породистее, чем с просекко.
Не в обиду Вязевой, но почти все женщины Аристова предпочитают эту кислятину в изящных флюте. Матвей посмеивается — тихо, низко, будто читает мои мысли.
— Это мое субъективное мнение, — добавляю я, напустив на себя невинный вид.
Прочищаю горло и прошу воды. Алкоголя на сегодня хватит, а пересохшее от волнения горло нужно чем-то занять. Он подает запотевший стакан. И я вцепляюсь в него, как в спасательный круг, пытаясь сосредоточиться на каплях конденсата. Невыносимо быть так близко к тому, о ком грезишь годами, и не иметь права коснуться.
Ноги подводят. Я решаю не полагаться на дрожащие конечности и сажусь на высокий стул — седлаю его спинкой вперед, опираясь локтями. Инстинктивно прогибаю позвоночник, по-кошачьи, но тут же морщусь от саднящей боли в лопатках.
Слышу, как стакан Матвея клацает о столешницу. Звук короткий, резкий, будто он поставил точку в каком-то внутреннем споре.
В голове набатом бьет его голос в клубе — тихий, с той грозовой тяжестью, от которой закладывает уши.
«Уважающий себя спортсмен в это не полезет… Я свою карьеру не продаю… Мне есть что терять».
Эти слова сейчас режут по живому. Сегодня он переступил через собственные принципы. Из-за меня. И это осознание ломает, разрывает меня на части. Я всхлипываю — коротко, почти случайно. Пытаюсь силой воли заблокировать слезы, пока пальцы сами тянутся к его рукам, к сбитым, покрасневшим костяшкам.
— Тебе… нужно это обработать, — шепчу я. — Прости. Прости, что из-за меня ты…
Матвей перебивает резко, будто выныривая из собственного мрачного оцепенения:
— Хватит, Мир.
Его голос теплеет, в нем проскальзывает странный, почти мальчишеский смешок.
— Мне бы и подорожника хватило, нечего тут обрабатывать.
Я знаю, что он храбрится. У него на носу бой, и эти ссадины — лишний риск. Но он просто бросает короткое «забей», залпом допивает виски и уходит в глубину квартиры.
Я остаюсь одна в полумраке, оглушенная тишиной. Слышу, как в ванной шумит вода, как хлопает дверца шкафа. Сижу под гипнозом, провожая взглядом капли скатывающиеся по запотевшему стеклу на своем стакане.
Когда Матвей возвращается, я невольно задерживаю дыхание. Он успел ополоснуться и переодеться. Теперь на нем свежая черная футболка, влажные пряди волос небрежно взъерошены, а в воздухе разливается терпкий аромат апельсина и пряностей — запах его геля для душа. Кажется, он пытался буквально содрать с себя этот вечер, прежде чем вернуться ко мне.
Матвей ставит пустой стакан на остров и направляется к холодильнику прямо у меня за спиной. Я не понимаю: он действительно пришел в норму или просто мастерски держит ровную линию. Если притворяется, то делает это чертовски хорошо.
Перестаю дышать, ощущая его приближение. Жар исходит от него волнами. С замиранием сердца слежу, как слева от меня в столешницу упирается его ладонь, а правая рука движется совсем рядом, едва задевая мое предплечье. Влюбленная дурочка внутри меня хочет верить, что это касание — не случайность.
Звон закинутого в стакан льда на мгновение отрезвляет. Матвей не торопится отходить. Кажется, он придвигается еще ближе, буквально впечатывая меня своим присутствием в этот высокий стул.
— Ты… не много ли пьешь? — спрашиваю я, чуть вздернув подбородок. Горло опять пересохло. — В клубе я насчитала минимум четыре порции виски.
Он не поднимая глаз. Изучает меня сверху вниз, и этот взгляд ощущается кожей.
— Их было пять, мамуль, — с улыбкой отчитывается он, вгоняя меня в краску.
Становится неловко: я сама выдала себя тем, насколько пристально за ним следила. Пауза затягивается, улыбка сползает с его лица, и Матвей хрипло добавляет:
— Колы. И та, чтобы ты знала, была без сахара.
Его губы кривятся в короткой усмешке, и перед глазами всплывает наш поцелуй у бара. Плевать, кому он предназначался тогда — сейчас я хочу повторения до боли в зубах.
— Я же приехал за рулем, — отрезает он.
Последняя фраза долетает до меня сквозь шум крови в ушах. Я смотрю на его лицо и вспоминаю: у него через два дня взвешивание. Его организм и так на пределе из-за сгонки веса, а тут еще и я. Желание скапливается где-то внизу живота тяжелым, болезненным комом. Он не пьян алкоголем — он пьян этой выматывающей дистанцией между нами.
На секунду мне становится смешно. И... до щекотки в груди тепло. Матвей ставит свой стакан рядом с моим, упирается ладонями в столешницу, окончательно заключая меня в желанный капкан. Он наклоняется ниже, обжигая пьянящим дыханием кожу за ухом.