К отношениям не тянуло. Ответственность за кого-то еще — не мой вид спорта. А сейчас смотрю на Миру и понимаю: просто места под кого-то другого не было. Всё ею оккупировано. С самого детства. И только сейчас, спустя столько лет, доходит: это бесившее раньше, распирающее изнутри чувство — оно и есть. Она — та самая. Моя Ниночка. Иначе этот хаос в моей размеренной жизни не объяснить.
Смотрю, как она сопит, и накрывает странное желание — не врываться в ее мир, а заслужить право в нем находиться. Не брать без спроса, а иметь право.
В мультфильме девочка звала громилу «Киса». В реальности эта копия Бу зовет меня «Мо». Клубничная жвачка, которую хочется жевать вечно. Но в голове свербит навязчивая мысль: а что, если она закончится?
И это, блядь, ломает.
Раньше бесило, когда она лезла под кожу. Сейчас — наоборот: выкручивает от нехватки ее внимания. Ищу ее дыхание, микродвижения, само присутствие — как зацеп за реальность. Что за херня со мной происходит — без понятия.
Ее признание про «третью базу» прибило не хуже всаженного в корпус лоу-кика. Каких усилий стоило одернуть себя и затормозить это прущее накатом возбуждение… Еще секунд десять, и я бы ее не выпустил. Разложил бы по-варварски прямо здесь, на этом диване.
Раньше всё было просто: я был ее щитом. Пушечным мясом. Добром с кулаками. Сейчас моего внутреннего зверя будто загнали в угол и накормили стероидами. Это уже не «защищать». Это «перемолоть в труху любого, кто на нее косо посмотрит». И от того, насколько мне это нравится, становится не по себе.
Вчерашний день — мясорубка без кнопки «стоп». Даже для меня это перебор. А ей… ей вообще не нужно знать, что так бывает. Тем более — вывозить это на своей шкуре.
Зря я об этом вспомнил. Картинка возвращается, и желание утрамбовать гаденыша в бетон множится в геометрической прогрессии. Кадры лупят по мозгам, как заевшая пленка в дешевом кино: ее тело — маленькое, придавленное чужим весом; рваный край юбки; глаза — два темных провала, из которых выкачали всё живое. И слезы. Застывшие, мать их, слезы.
Этот вылизанный, скользкий недоносок стал моей личной мишенью. Красная тряпка для быка. «Да начнется, блядь, коррида». Признаю: полировать его физиономией местный фаянс было неожиданно приятно. Кайфанул — грешен.
Тормозов не хватило, хотя здравый смысл орал во всю глотку. С первой же тренировки мне вбивали в башку: на улице ты не человек. Ты — ствол с патроном в патроннике. Против неподготовленного гражданского ты — промышленная мясорубка. Не важно, сколько в нем веса. Один кривой удар — и ты не герой. Ты палач, которому забыли выдать мантию.
Шестнадцать лет эта истина сидела в черепе как влитая. А тут — раз, и всё вышибло к чертям, стоило увидеть лапы этого петуха на моей Жвачке. Никаких «за» или «против». Только гул крови в ушах. Тело ушло в автопилот, а сознание вернулось, когда хохлатый уже перестал быть похож на человека. И только голос Миры — вязкий, липкий, как паршивая совесть, — прорвал этот купол бешенства. Содрал красную пленку с глаз.
У этих воспоминаний вес — как у груженого самосвала. Неподъемный.
Челюсти сжимает так, что скулы сводит судорогой.
Если бы не эта девчонка, Майя… балеринка из другого мира, — всё могло закончиться по-другому. Она не орала, как любая другая курица на её месте. Просто взяла за локоть и вывела из-за стола. Тихо. По-умному. Под косые взгляды своих же. Ей было класть на то, что о ней подумают. Мне — тем более. Я просто рад был свалить от бухой Ирины. Терпеть не могу невменяемых женщин, а она в тот момент была именно такой. Пока Майя не предложила потанцевать, я трижды успел отбить атаку на свою ширинку. Ирина, похоже, поставила себе целью вечера добраться до моих яиц любой ценой.
Худая рука на моем локте застала врасплох. Рефлекс сработал с задержкой: дернуться, отмахнуться, послать всех нахер. Вся эта балетная фауна к тому моменту меня уже конкретно заебала. Они вокруг — как стая голубей у шаурмичной: суетятся, косятся, клюют воздух. Голодные до мужского внимания и нормального траха.
В их труппе сплошные гуси лапчатые. Не из серии «прибей полку», а из разряда «ой, ноготь сломался». Весь тестостерон ушел на экспорт. Мужиков они видят только в сериалах и в своих липких фантазиях во время растяжки. Даже жаль этих «хищниц»: максимум их охоты — латте на безлактозном и многозначительный взмах ресниц.
Ирина среди них — отдельный сорт идиотизма. Как можно быть настолько непрошибаемой дурой? Интереса к ней — ноль, но прилипла намертво. Терпел чисто для картинки. Хотел вернуть Мире её же подачу, затолкать её игру ей же в глотку. Мелочно? Да. Грязно? Согласен. Но желание проучить перевесило всё остальное. Реакция на наш с Ириной дуэт определенно была, но цирк пора было сворачивать. С появлением Майи родилась простая схема: отбиться от Ирины на танцполе, выцепить Бубу, если надо — перекинуть через плечо и свалить из этого гадюшника к чертям собачьим.
Идея подохла в зародыше, стоило Майе заговорить. Улыбка на ее лице потухла, взгляд стал колючим.
«Он заперся с ней в туалете. Против её воли».
Слова, сказанные почти шепотом, ударили по ушам громче сирены. В груди, где секунду назад кипела циничная злость, внезапно стало пусто. И ледяной холод по позвоночнику.
Осознание того, что могло случиться, если бы балерина не дернула меня вовремя за поводок, догнало уже дома. Перекрыло люто. Я понял, что всё могло закончиться не просто дракой, а настоящим концом света. Для всех. Забив на режим и жесткую сушку, я плеснул себе виски. Хотя в клубе весь вечер цедил колу зеро, делая вид, что пью со всеми, лишь бы не лезли с лишними вопросами.
Когда резал корсет кухонным секатором, руки ходили ходуном. Еле удержался, чтобы не сорваться и не поехать обратно — добивать сукиного сына. Он не просто тронул её. Не просто влез на мою территорию. Он сорвал с неё кожу— ту, которую полагается только гладить. Аккуратно. Как чертову драгоценность.
Что я, собственно, и делал. Сантиметр за сантиметром. Позвонок за позвонком. Потому что я не святой. Потому что желание — это такая же часть моей крови, как и адреналин. Но под ним ворочается что-то еще. Гораздо сильнее. Тугая, рвущая скрутка в самом нутре. Бешенство от того, что кто-то посмел относиться к ней, как к ничтожеству.
Пиздец как штормит. С того самого момента в аэропорту в голове бардак. Одна чаша весов орет: «Трогать нельзя, держаться». Вторая — теми же словами, но одна запятая меняет контекст: «Трогать, нельзя держаться».
Возвращение к тому старому вечеру выкрутило меня наизнанку. Тогда она предлагала себя, а я прошелся по ней катком, как последний урод. Собственными руками выставил её в мир без брони. Посмеялся над тем, что для девчонки свято. Оттолкнул.
А она… она это сохранила. Сквозь годы и тысячи километров. Сохранила для меня.
«Ни один не смог перепрыгнуть планку».
Эта фраза крутится в башке, как заевший трек. То ли первая любовь умеет так уродливо-красиво врать, то ли ей за океаном реально никто достойный не попался. Я никогда не строил из себя святого, не рисовал воздушных замков. Она сама меня идеализировала, возвела на пьедестал, на котором мне тесно.
Если бы не звонок Майи, выбивший меня из стойки, — мы бы не остановились. Одними поцелуями дело бы точно не кончилось. Без её прямого «да» я бы не зашел за черту, но даже слепому было ясно: Буба на грани. И хранила она себя явно не для кого-то другого. Все эти годы. Для меня одного.
«Утырок бессовестного».
Внутри всё напрягается. Но если этот выродок после нашей стычки доплелся до стола и накидался там до соплей — значит, в больничку он улетел не из-за моих подач. Я его помял, но не сломал. Его добила собственная тупость и алкоголь.
Глава 25. Матвей