И вот валяюсь я тут — не труп, не призрак, не чёртова метафора. Живой. Взбешённый. Выжженный до уголь.
Меня возвращает её дыхание. Ровное, тихое — будто чужое благословение в хате, где отродясь не молились. Оно тёплое, как утренний хлеб, и настоящее, как шрам, который не вытравить лазером. И именно это «настоящее» — то, что я всю жизнь обходил по дуге, как болотистую заводь.
Вся моя биография — кривой коридор с перебитой проводкой. Лампы моргают, двери либо заварены наглухо, либо открываются в бетон. Ни перспектив, ни стрелочек «выход там». Только эхо собственных шагов.
Я ведь всегда жил по звериной логике: трахнулись — разбежались. Поболтали — стерли из памяти, как лишний спам.
Ни долгов, ни привязанностей, ни прочей сакральной херни. Установки простые, как прямой в челюсть, только вот с ней они ни черта не фурычат. Лежит, сопит под боком, разрывая к чертям все мои шаблоны.
И самое забавное? Я не хочу шевелиться. Не хочу её будить.
С любой другой я бы сработал как законченный мудак: растолкал, дал пятнадцать минут на сборы и вызвал такси до подъезда. С ней же… с ней хочется просто быть. Варить этот дурацкий утренний кофе, спорить о ресторанах или о том, куда рвануть на выходные. Хочется всей этой бытовой «приблуды» и семейности, от которой я всегда бежал, как от чумы.
Наверное, то, что мы росли вместе, выжгло между нами какой-то канал связи, который не заглушить. Я готов хоть сейчас располовинить своё личное пространство — как в детстве делили одного мармеладного червяка. Пусть захватывает ванную, ставит свои банки в кухне, тащит в мой стерильный серый мир свой розовый хаос. Я даже шкаф этот чертов ей куплю, лишь бы она не уходила.
Но в голову, как змея, заползает подлая, масляная мысль: а не временный ли это передоз? Не помутнение ли от адреналина и ночной близости? Принимать такие перемены — это как заново учиться дышать после нокаута.
Я ведь всю жизнь был арендатором собственной шкуры. Жизнь — временно, бабы — временно, я сам — как кривой черновик на полях, который никто не собирался переписывать начисто.
В то время, как она — чистовик. Без правок, без автосохранений и режима «потом отредачу».
Всё, что касается её, как оказалось годами оседало где-то под рёбрами. Там, в обход всех моих запретов и не желания принимать действительность, обосновалась целая библиотека имени Мирославы Мечниковой. Стеллажи с её смехом, полки с её дурацкими обидами и архив того, как она на меня смотрела.
Я профессионально умею вырубать людей, но не имею ни малейшего понятия, что делать с девчонкой, которая спит на моем плече, пока её «обидчик» остывает в реанимации.
Иногда самая засранная голова рождает самую честную правду.
А правда простая до тошноты: мне страшно. Меня, здорового лося, до усрачки пугает девчонка, которая за месяц перевернула мой мир вверх дном. Стрёмно осознавать, что ты добровольно выбрасываешь все свои читы и броню.
С ней больше не прокатит моё коронное «мне похуй».
Потому что такая любовь — это чистый саботаж. Ты сам снимаешь защиту, встаешь на колени и разводишь руки: «На, бей прямо в мясо». Стоишь как идиот с ребрами наружу, а напротив — человек, который одним словом может сложить тебя в гармошку, как дешевый картон.
Боль последнее чего я боюсь — мы с ней старые кореша. Я боюсь другого: стать слоном в её крошечной посудной лавке. Главный вопрос ведь не в том, любит ли она. А в том, способен ли я не продолбать то, что в сто раз светлее меня? Или мой вечный режим «на отъебись» сожрет и её тоже?
Потолок с трещиной смотрит сверху, как старый сокамерник: знает про меня всё, но молчит из принципа. Батарея щелкает, как метроном в дешевой хрущевке, и её ровное дыхание вплетается в этот звук. А я замер и слежу, чтобы мои внутренние демоны не начали скрипеть, как гнилые половицы, и не дай бог её не разбудили.
Хватит крутить эту карусель. Решил — значит, решил. Будь что будет.
На часах почти десять. Город за окном уже прожевал утро и выплюнул его в пробки.
Для меня это поздно — просто сегодня другие приоритеты. Главный — не громыхнуть, дать ей выспаться. Кому, как не мне, знать, что такое жить в режиме? А её режим моему едва ли уступает.
Титаническим усилием отдираю себя от дивана.
Тело сопротивляется — я буквально отдираю себя от дивана, будто вырываю кусок живого мяса. Пол обжигает ступни ледяным холодом, а в черепе, наоборот, закипает свинец.
Иду к кухонному островку. Короткий марш-бросок, а в голове — свалка из мыслей. Под руку попадается ручка: синяя, дешёвая, без лишних понтов. Хрен знает, откуда она здесь, но в моём пространстве только такие и выживают — функциональные, без родословной и кричащих брендов. Выдираю лист из блокнота, забитого номерами и планами, на которые мне всегда было откровенно похуй.
Пишу размашисто, но четко. Будто подпись ставлю под контрактом, который изменит всё:
«Я в зал. Не теряй».
Перечитываю, и внутри что-то проворачивается. Паршивое, новое чувство. Я никогда так не делал. Никаких записок, никаких обещаний вернуться, никаких намеков на — «жди».
Возвращаюсь в гостиную. Её маленькая чёрная сумка на столе — как инопланетный объект. Смотрится дико, инородно, но именно она подтверждает: всё это не глюк. Жвачка реально спит в моей гостиной. И я впервые в жизни оставляю женщину в своей квартире одну, не чувствуя при этом ни малейшего желания поскорее избавиться.
Я кладу записку на самое видное место и задерживаюсь на секунду, глядя, как сползает плед с её плеча. Поправляю его — осторожно, едва касаясь края ткани. И пока она не просыпаясь тихо шевелится во сне, даю себе еще пару минут просто полюбоваться ею. Понимаю — если не уйду сейчас, не оборачиваясь, то точно положу знатный хер и на Константиныча, и на всю сегодняшнюю тренировку.
Уже на пороге я придерживаю замок ладонью, не давая ему щёлкнуть. Ебануться просто, какая забота — с такого расстояния она один фиг ничего бы не услышала, но я почему-то не могу иначе.
Телефон в кармане вибрирует внезапно, как первый толчок перед землетрясением. Достаю, читаю СМС от Кима: «Чувак, кажется, я облажался. Вчера я сделал по-своему».
Я усмехаюсь, но в этой усмешке нет ни капли веселья — это скорее аперитив перед полноценным апокалипсисом. Пальцы сами, на автомате, вбивают ответ: «Долбаёб. Где ты?»
Внутри всё закипает: руки чешутся начистить и этому табло за его самодеятельность. Под оглушающий бит сердца, который в ушах звучит уже как вой сирены, я прыгаю в тачку и вжимаю газ в пол. Мотор ревет, а в голове пульсирует одна-единственная установка: не проебать. Ни её, ни себя, ни этот призрачный шанс наконец-то перестать быть черновиком.
Похоже, вселенная уже проложила за меня маршрут. И до зала я сегодня, всё-таки не доеду.
Глава 26. Мирослава
Я просыпаюсь так, будто меня мягко вытолкнули на поверхность. Несколько секунд смотрю в потолок, не моргая. Пытаюсь ухватить хоть одну деталь, которая докажет: вчерашнее — не сон. В комнате царит искусственный полумрак, и только узкая лента света под потолком намекает, что день уже в разгаре.
Воздух здесь густой, каждый вдох дается с трудом, но в нём есть что-то терпкое, родное. На задворках сознания вспыхивает: я не дома. Я в его квартире. На его диване. В его одежде.
Иногда любовь оставляет нас в точках, куда разум просто не успевает добежать. Я чувствую не сожаление, а хрупкое послевкусие момента — он ещё не остыл, но уже перестал быть простым. Пытаюсь собрать воспоминания в кучу, как осколки разбитого зеркала, чувствуя себя героиней французского романа, потерявшей все ориентиры.
Слегка пошатываясь, подхожу к окну придерживая сползающие с бёдер штаны и рывком отдёргиваю тяжелые шторы. Свет вливается в комнату ослепительной волной. Замираю, упершись ладонью в холодное стекло. Город внизу раскинулся в стеклянно-бетонной чаше. От высоты двадцать четвертого этажа кружится голова — приятно и чуть пугающе, как на пике па-де-де, когда партнёр поднимает тебя выше, чем ты ожидала.