Прослеживая путь серебристого тумана, который вот-вот должен рассеяться, но всё ещё мягко обволакивает мосты, крыши и автотрассы, я ловлю себя на мысли: всё вокруг движется, дышит и плывёт — словно живое. И всё бы хорошо, если бы Матвей был здесь.
Но его нет.
Первое, что я чувствую по этому поводу, — острый укол под рёбрами. Я на его территории, но это не мешает мне ощущать себя покинутой. Обида «брошенной» девочки и холодный «отказ», знакомый взрослой женщине — это разные языки боли. И я сейчас говорю на первом, чувствуя себя потерянной в чужой песочнице.
Гул пустой квартиры, его запах, небрежно брошенная на стул толстовка — всё вдруг приобретает оттенок тревоги. Словно что-то важное упущено, сорвалось или спрятано между строк. В груди настойчиво поднимается сомнение: а был ли вчерашний вечер таким, каким я его помню?
Прислонившись лбом к холодному стеклу, я позволяю памяти развернуться киноплёнкой, выхваченной из тубуса. Вспышки пролетают вереницей моментов: ошарашенное лицо Матвея после прогона; его руки; моя истерика в машине из-за флирта с Вязевой. Клуб. Пустой трёп за столом. Тихий и важный разговор с Майей, открывший мне глаза на собственное ребячество. О последовавшем позже несостоявшемся изнасиловании я стараюсь не думать — память стыдливо перешагивает через этот мрак.
А вот на нашем с Мо безумии я «подвисаю». Кожа до сих пор помнит всё, вспыхивая в тех местах, где он касался и целовал. Его горячее дыхание у моего уха, требовательность губ — обжигающих, как глоток крутого чая. Он пробовал меня на вкус так, словно я была самым желанным десертом в его жизни.
Никогда не думала, что ожидание продолжения может ранить сильнее, чем финал. Но вот оно — живое доказательство, пульсирующее в груди. Остаётся лишь воображать, чем бы всё закончилось, если бы не телефонный звонок. Тот резкий, абсурдный разрыв реальности.
Новость, звучащая как заголовок желтой прессы: Савелий Савин в коме.
Жалости я не чувствую — ни капли. После его выпада это стало бы предательством самой себя. Но состояние Савы, эта внезапная «отключка», тянет за собой ворох неприятностей.
«Я уважающий себя спортсмен… Мне есть что терять».
Матвей мог серьёзно травмировать Савина. И всё из-за меня. Вина впивается под кожу, и я начинаю лихорадочно накручивать себя: что будет, если правда вскроется? Тревога — это ведь тоже вид ревности. Только ревность к последствиям, которые я не в силах контролировать.
Я резко отстраняюсь от окна, словно мои мысли могли оставить на нём след. Нахожу свой клатч, а рядом — записку.
«Я в зал на тренировку. Не теряй».
Сложно вспомнить, когда я в последний раз видела что-то, написанное Матвеем от руки. Почерк у него красивый. Всего несколько слов, нацарапанных наспех, будто писал на бегу, но именно эти мелкие закорючки на мгновение растапливают внутри лёд. Становится теплее. Спокойнее.
Хотя… нет. Не до конца.
Любовь к Аристову никогда не давала и грамма покоя — она лишь выкручивала громкость паники на максимум, заглушая всё по-настоящему важное. Тревога расползается внутри чернильной кляксой. Где-то между строк всё равно сквозит недосказанность. Сомнение. Мелкая заноза: он снова от меня отказался. Пусть не так безапелляционно, как в первый раз, но итог один.
Я ведь давала ему сигналы. Настолько прозрачные, что их распознал бы даже человек, понимающий только язык жестов. И пусть я на мгновение замялась — разве это повод так быстро сдаваться? Может, во всём виноват вчерашний адреналин? И теперь он жалеет?
Накрутив себя до предела, я выуживаю телефон из щели в диване. На экране — 12:43. Охренеть… Я не спала так долго даже не помню, сколько лет.
Экран рябит от уведомлений. Мама. Сердце мгновенно сжимается. Я обещала позвонить, если задержусь. Ким вчера уверял, что утрясёт вопрос, но это не снимало с меня ответственности. Пишу ей быстро, почти не глядя на буквы: «Мам, со мной всё хорошо. Прости. Скоро буду❤️🫂».
Следующая на очереди — Ирина. Одно её имя вызывает неприятный зуд под кожей. Четыре пропущенных. И сообщение капсом: «ПЕРЕЗВОНИ СРОЧНА».
Через «А». Зашибись.
Закрываю глаза. Меня всегда раздражали безграмотные люди: там, где у меня случается драматическая пауза, у неё, видимо, наступает орфографическая. Раньше её лингвистический кретинизм меня почти не волновал, даже забавлял. Я успела привыкнуть к её вечной лёгкости и этой яркости, которая брызжет во все стороны. Ира понравилась мне сразу — своей искренностью и тем особым взглядом на мир, будто тому крайне повезло, что она в нём есть. Наверное, именно поэтому сейчас…
Сейчас внутри что-то нехорошо перекатывается. Словно глубоко загнанная щепка, которую я сама же по тупости туда вогнала. Может, боль от любви — это и есть та самая заноза, которую невозможно вытащить, не расковыряв рану еще сильнее.
Я ведь прекрасно понимаю: Ира не виновата. Это я сама раскачала эти качели. Сама познакомила их. Сама промолчала, не сказав вовремя, что он — под запретом. Закрытая территория. И злиться я должна на себя.
Мне отчаянно хочется верить: если мы поговорим, мы сможем остаться подругами. Теми самыми «двухнедельными» приятельницами, у которых внезапно обнаружилось слишком много общего. Хочется верить, что моё «под запретом» станет законом и для неё. И мы снова будем смеяться, как в тот день в кафе, когда она пролила чай и философски заметила, что жизнь — это тоже «прАлившийся» чай, только горячее.
Вроде бы договорилась с собой. Откуда тогда эта свинцовая тяжесть и желание отложить любые контакты? Важное не обсуждают по телефону, а идти на встречу мне не с чем. Какие мотивы у Матвея? Что между нами вообще есть, кроме вспышки?
Вчера всё казалось другим. Обжигающим. Безоговорочным. А потом — секундный щелчок, и вот мы уже сидим рядом, почти как друзья. Смотрим мультфильм, как в глубоком детстве, и от недавней страсти не осталось и следа.
«Вот где собака кость зарыла!». Я не могу ничего предъявлять Ире. Я не представляю, что связывает меня с Матвеем в реальности.
Поочередно смахиваю уведомления: Пашка. Майя.
Пашке — игнор. Поговорим завтра на тренировке. А вот Майе набираю сразу.
— Ну что, жива после вчерашних зверств? — она снимает трубку на третий гудок.
Майя не скупится на краски: смакует сплетни, которые теперь железно будут висеть в воздухе «Большого». Я не сомневаюсь: Матвей произвел фурор. Кости нам перемывали виртуозно. Вердикт коллег почти единодушен: у Аристова каждый вечер «премьера», а уход в компании двух подруг для него — событие настолько будничное, что сравнимо с вечерней гигиеной. Матвей стал звездой кулуаров быстрее, чем мы миновали охранников.
Что ж, — « Это Россия, детка!». В Америке всем было бы фиолетово. Здесь же попробуй докажи, что Иру мы отправили домой.
Про Савелия Майя говорит прямо: нос разбит, губа распухла, был пьян. Ушел молча, а через час его отец уже поднял на уши службу безопасности. Главное — никто не знает, кто именно разукрасил этого придурка. Савин в коме, и хвала всем святым — не из-за Матвея. Он попал в аварию, потому что нехрен садиться за руль в невменяемом состоянии.
Повисает тишина. Как бы я ни храбрилась, поджилки начинают трястись. Мир слегка наклоняется, будто кто-то рывком скосил горизонт.
— Мира? — зовет Майя.
— Я здесь. Просто перевариваю.
— Понимаю. Ладно, приходи в себя. Остальное разберем завтра.
Звонок обрывается. Постучав ребром телефона по подбородку, я все же набираюсь смелости позвонить Матвею.
Он сбрасывает. Один раз, следом — второй. А через несколько секунд прилетает текстовое: «Занят».
И это сообщение сеет больше сомнений, чем успокаивает. Будь он действительно на тренировке — он бы не взглянул на экран. Не стал бы сбрасывать. Не стал бы писать.
Но он пишет. И смотрит. А значит — он полностью контролирует и этот диалог, и нашу дистанцию. В отличие от меня.
Глава 27 . Мирослава