— Так что, если спрашиваешь, как у него дела, — добавляет дед уже глуше, — никак. Парень летит к чертям с той же скоростью, с какой раньше выигрывал. Раньше у него в глазах был расчет, а теперь — гарь одна.
Я ловлю на себе прямой, спокойный взгляд мамы. В нём нет ничего, кроме тихого: «Я же говорила». И это добивает меня окончательно. Но именно её слова и этот резкий вердикт дедушки, становятся детонатором. Есть мне не хочется совершенно, а терять время, просиживая за столом, — преступно.
Я целую дедулю в щёку — крепко, быстро. Обнимаю ничего не понимающего, но тепло улыбающегося отца. Потом маму — чуть дольше, чем обычно, впитывая её поддержку. И почти бегом выскакиваю из столовой.
Надо поговорить.
Не потом.
Сейчас.
Через два дня у него бой. А я даже не подумала, как мои внутренние качели и эта игра в «оскорбленную невинность» могут ударить по нему.
Ключи от маминой машины оказываются в руке сами собой. Я иду на чистом автомате. В голове один ритм, бьющийся в такт сердцу: пусть мама окажется права.
Где-то фоном всплывает ехидное: «Да, Мирка, юрфак по тебе плачет». Прокурор из меня вышел бы никудышный — с таким уровнем самоконтроля я бы отпускала обвиняемых ещё до первого заседания. Просто из сочувствия.
Перед дверью в гараж притормаживаю. В зеркале ловлю свое отражение. Разглядываю его без жалости: серый спортивный костюм, широкие шаровары, объемная толстовка. Растрепанная коса и — венец моего протеста против глянца — угги.
Впервые за долгое время мне плевать. Я еду к нему такой, какая я есть. Без масок. Настоящая.
Холодный ноябрь встречает резко. Сажусь в машину, не давая ей прогреться. Сначала — к его дому. Пусто. Дверь заперта. Значит, он был здесь. Знаю это, потому что уезжая не запирала ее.
Вариантов всего два. Я цепляюсь за первый, потому что второй — тот, где Матвей сейчас с Вязевой, — я просто отказываюсь впускать в сознание. Сжимаю руль до судорог. Пусть он будет в зале. Пожалуйста.
Зал деда вырастает впереди быстро — пробки пролетают мимо, как массовка в плохом кино. Паркуюсь криво, сразу на два места. На стоянке — его Range Rover и ярко-синяя BMW Кима.
Разглядываю их минуту. Хлопаю себя по щекам перед зеркалом — чтобы «собрать» лицо. Мажу губы гигиенической помадой из маминого подстаканника — не ради красоты, а ради призрачного ощущения контроля.
Дёргаю ручку двери и на выдохе шагаю в ноябрь. К нему.
Я понятия не имею, чем закончится этот вечер: столкновением, тишиной или очередным обрывом связи. Но одно я знаю точно: стоять в стороне и ждать, пока всё окончательно превратится в пепел, я больше не могу.
Пора перестать прятаться за собственными обидами. Пришло время увидеть то, от чего я так усердно закрывала глаза.
Глава 29. Матвей
Стою посреди квартиры и как-то слишком заторможенно понимаю, что меня вывернуло наизнанку ради одного слова.
«ок».
ПИЗДЕЦ!
Сука. Это даже не слово, а грёбаный слог. Нет, поначалу я, конечно, накатал ей А4 на две стороны, двенадцатым размером шрифта. Чтоб завязывала с детской хернёй.
Первым порывом было поехать за ней, вторым — проучить. Самым изощрённым образом. Вроде ведь всё хорошо было вчера. Пососались, пооткровенничали, лично я ощутил железобетонный зацеп между нами. И точно не собирался стоять сейчас как олень посреди пустой хаты, пялясь на скомканный плед и мятую записку, оставленную мной ровно там, где она и сейчас.
— Да заебись, — выдыхаю вслух. — По красоте, чё.
Внутри что-то меняет передачу: неприятно смещаясь под левым ребром — на ярость. С ярости — на бешенство. С бешенства — на ту хуйню, где бьёшь, необдуманно, с полным безразличием к последствиям.
Ебливое «Ок».
Перечитав её сообщения по кругу, как идиот, ещё несколько раз, убеждаюсь, что всё понял правильно. Рассказы про первую любовь — фуфло, потому что малышка Бу вдруг поняла, что:
«Прошлая ночь была ошибкой…»
«Давай забудем…»
«У меня всё хорошо…»
Да, у тебя хорошо. У тебя, блядь, всегда всё хорошо. Вокруг скачут радужные пони и цветная радуга. А у меня сейчас такое давление во всем теле, будто кто-то за грудиной газовый баллон открыл.
Не совладав с эмоциями, швыряю тарелку стоящую на сушке в стену. Стакан, рассыпающийся в крошку, запускаю в раковину. Кухня звенит, как от подрыва мины. Букет мелких кремовых роз, который должен был стать «началом», летит в этот хаос последним. Цветы разлетаются по полу, сминая нежные лепестки об осколки. Идеальная инсталляция моего сегодняшнего дня.
Переступаю через обломки букета, стараясь не наступить на шипы. Флористка в лавке божилась, что их там нет. Но после сегодняшней лажи с Мирой я вообще не уверен, что готов верить бабам на слово. Точно не сейчас, когда меня так штормит.
От погрома в собственной хате легче не становится. Наоборот — в висках долбит осознание собственного идиотизма. Каким же надо быть долбоёбом, чтобы в здравом уме залезть на эти качели, которых я годами сторонился?
— Вот теперь точно пиздец, — констатирую вслух, чувствуя, как под рёбрами ноет при каждом воспоминании о Мечниковой. Столько лет успешно бегал от этой «жвачки», чтобы в итоге так бездарно влипнуть.
Не разводя соплей, лечу к выходу. В прихожей, натягивая кроссы, упираюсь кулаком в дверцу шкафа и мотаю головой. Ну, здравствуйте, последствия. Трусливо бегу из собственной квартиры, потому что здесь каждый вдох пропитан чертовой клубникой.
Ярость больше не оглушает — она начинает работать как двигатель. Толкает в спину, не оставляя выбора: либо ты идёшь вперёд, либо тебя засасывает в это болото между «как было вчера» и «какого хера сегодня». И на этом ходу запускается новый круг. Не самый ровный, зато без вранья — ни себе, ни другим.
В голове одна навязчивая мысль, крутится всю дорогу до зала: если я сейчас не выпущу это дерьмо наружу, я сам себя разломаю. Очень вовремя Ким назначил мне рандеву. Придурок ещё не представляет, с каким удовольствием я законно размажу его по татами. За всё. За все «прелести» этого дня. За его тупую инициативу. За встречу с Ириной, которая мне нахер не упала. За «поведение» Бубы он тоже выхватит — и плевать мне, что он тут ни при чём.
Захожу в родной зал и с порога попадаю под раздачу Мечникова-старшего. У них что, семейный подряд — по очереди меня сегодня отыметь?
Константиныч стоит, уперев руки в боки, и лицо у него — как у породистого бульдога, которому только что наступили на лапу.
— Ты где шлялся, фура раскатанная?! — рявкает так, что штукатурка сыплется.
— Добрый день, — бросаю максимально вежливо, чисто чтобы позлить.
— Какой, нахер, добрый?! У тебя через сорок восемь часов бой, а ты выглядишь как хреновая реклама «Антиполицая»!
Орёт, заходится, а я делаю вид, что меня здесь нет. Спалил, старый лис. У него на синьку нюх такой — хоть медаль на шею вешай, хоть в наркоконтроль сдавай. Терплю его выкрики, хотя каждое слово залетает точно в пробитый его «внученькой» насос. Давит туда, где и так сквозняк гуляет.
— Вес?! — рычит, забрызгивая пол слюной.
В натуре, вылитый пес. Я уже и забыл, каково это — когда тебя, как щенка, мордой в собственные косяки тычут.
— Нормально всё с весом.
— Я тебе сейчас покажу «нормально»… — он хватает со скамьи тренерскую «лапу» и запускает мне прямо в голову.
Уклоняюсь на автомате. Он что, реакцию мою так проверяет? Пока я охреневаю от этой семейки, с которой и врагов не надо, старик семенит к весам.
— Становись!
Становлюсь. Смотрю на него сверху вниз, типа: «Ну, и че ты мне скажешь теперь?». Цифры не врут — вес в норме. Что и требовалось доказать. Но старому это не мешает буравить меня взглядом, будто я лично его наебал и подкрутил пружины в свою пользу.
— Не выёбывайся! — рявкает он, сдабривая меня новой порцией бульдожьей слизи. — В раздевалку. Руки бинтуй. Грушу херачь, пока не блеванёшь. И чтоб из зала не выходил, пока всю дурь из черепа не вытрясешь. Понял меня, Геракл доморощенный?