Даже согнуться не успеваю — воздух вышибает наглухо, в глазах темнеет.
— Бля, Мот, извини! — подскакивает этот союзничек хренов. — Ты сам залип!
— Пошёл… ты… — хриплю я, складываясь пополам.
А когда разгибаюсь, наблюдаю чудесную телепортацию «Жвачки» к рингу и быстрый съёб Лёхи в сторону раздевалок.
Я не готов её видеть сейчас. Тем более такой: домашней и настоящей.
Она хочет, чтобы я вежливо улыбался ей в коридорах и спрашивал, как дела? Хера с два. Мне не нужны подачки. Мне не нужна эта кастрированная версия близости под соусом «давай останемся друзьями».
Я хочу её всю. Целиком. Тело, сердце, каждую мысль в этой растрёпанной голове — без остатка и условий. И уж точно без свидетелей вроде Уварова и Кима.
Глава 30. Матвей
— Спин… ой, Мира? Ты чё тут забыла? — Ким наконец обретает слух и зрение, замечая за спиной Бубу.
Её лицо — это целый хит-парад эмоций: от нервного тика до какой-то дикой, суицидальной решимости. Мимика скачет, как кардиограмма у покойника.
— Я поговорить пришла, — мямлит она, мгновенно проваливаясь в смущение.
Ким тут же дергается к ней, на ходу сдирая зубами хлястик перчатки. Включил «старшего брата» или просто ищет легальный повод слиться — разбираться не хочу.
— Что случилось? Ничего не болит? Мир, дай мне двадцать минут, я только сполоснусь, и поедем куда-нибудь, посидим.
Пока он заваливает её вопросами, я разворачиваюсь, чтобы свалить к чертовой матери. Спарринг окончен. Мой личный лимит на пребывание в одном пространстве с Мечниковой исчерпан до дна.
— Со мной всё хорошо… Ким, — она перебивает его мягко, но бьет этим голосом нас обоих, как обухом по темени. — Можешь оставить нас с Матвеем?
— В смысле — оставить?! — Ким взрывается, хлопая глазами. — Мира, вы че… что вы от меня скрываете?
По-хорошему, надо вышвырнуть обоих за дверь и запереться изнутри. Но так как я, по ходу, КМС по мазохизму международного класса, я решаю поддержать просьбу Жвачки. Сам подписываю себе приговор на очередную херню, к которой заведомо не готов.
— Ким, выйди, — рычу через плечо.
Сгибаюсь, пролезая под канатами. Каждое движение отдается в отбитой печени, но сейчас это даже в тему. Физическая боль — единственный фильтр, который не дает мне сорваться на Бу прямо сейчас.
Я выпрямляюсь, глядя на него с нескрываемой угрозой. В сорванном голосе — только хрип:
— Десять минут — и чтобы духу твоего здесь не было. Или хочешь продолжить? Время пошло.
— Охренеть… — пыхтит Ким, агрессивно сдирая бинты. На меня больше не смотрит — подхватывает шмотки и валит к выходу, натягивая толстовку на ходу.
— Ясно, блядь, — уже в дверях бросает он фразу, от которой у меня, по идее, должно было что-то проснуться. Но — ох и ах. — Вообще-то, это наш семейный зал, урод.
— Пиздуй уже, спасатель, — кидаю вдогонку, перехватывая взгляд идущей следом Миры. — О сестре не парься. Я за ней присмотрю. Друзей в беде не бросают, да, малая?
Дверь захлопывается. Остаёмся только мы. Максимально паршивая комбинация.
Я целенаправленно иду к груше — просто чтобы не прибить «подружку» ненароком. Хватаю снаряд, прокатывая кулаки по жесткой коже. Сердце колотит уже не в груди, а где-то в горле — быстро, сбито.
— Кажется, ты что-то хотела? — бросаю через плечо, избегая прямого контакта глаз. Голос звучит глухо и резко, зато без фальши.
— Поговорить, Мо… — её голос подрывает во мне что-то глубоко запрятанное. То, что я всё утро пытался сжечь.
— Ну, давай. Я весь во внимании. Вещай, подруга.
Я теперь это гребаное «подруга» в каждое предложение вставлять буду? Оно само вырывается, как защитный рефлекс.
Чтобы не взорваться, начинаю вбивать злость в грушу. Жестко, короткими сериями. Так, что пальцы под бинтами немеют, а фаланги горят от отдачи. Стараюсь не замечать её передвижений, но она сокращает дистанцию, заходя в мою «красную зону». Шаг за шагом подбирается так близко, что я вынужден остановиться. Не хватало ещё зацепить её на замахе.
— Мне нужно знать, что между нами.
Я медленно поворачиваюсь, потому что в первые секунды уверен: это галлюцинация. Но нет, не показалось. Запрокидываю голову и ржу — зло, коротко, прочёсывая тыльной стороной запястья бровь.
— Как что между нами? Чупа-чупс, мир и жвачка. Разве нет? — я изучаю её понурую позу «накосячившей малявки», внутри всё скручивает от желания притянуть её к себе.
— Матвей, просто помолчи и дай мне сказать.
Я вскидываю руки — мол, валяй, подрубай свой эфир. Делаю знак, чтобы отошла на безопасное расстояние, и возобновляю работу по кожаному мешку. Пока Буба пыжится, собираясь с мыслями, я всаживаю удар за ударом. Её голос дрожит, злится так, что воздух вокруг электризуется.
— Я проснулась, нашла записку, а потом… Ира. Я знаю, что ты был у неё. И я уехала. Потому что быть твоим запасным вариантом, пока ты там решаешь, нужна я тебе или нет — мне претит.
Она сглатывает, пытаясь удержать ритм.
— Я не хочу тебя терять… наше общение. Оно вроде стало лучше. Но и таскаться за тобой, навязывая себя, я больше не буду. Скажи как есть — и закроем тему.
Ох, ни хрена себе, как мы заговорили. Я даже кулак пустил мимо цели от такой подачи. Удивительно богатый на небывалые события день: что дальше — раки на горе свистнуть решат?
— Как есть? — я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней всем корпусом. — А оно тебе точно надо, Мир?
Она кивает, закусывая губу, и от этого жеста у меня в штанах становится тесно. Сука. Перед глазами вспышка: вчерашняя ночь, как я оттягивал эту самую губу до её жалобных стонов, её голая грудь и расширенные зрачки.
— Было бы реально надо — дождалась бы, а не устраивала этот… даже не знаю, как назвать этот демарш.
— Мне страшно, Матвей! — выкрикивает она. — Я тебя не понимаю! Ты то тянешься, то отталкиваешь. Я далеко не дура, но я не соображу: ты флиртуешь или просто стебёшься над «доставучей малолеткой»? Это привычка такая? Приезжаешь с Ириной, выставляешь её в клубе как какую-то… витрину, блядь!
От мата, летящего из её милого ротика, у меня внутри всё встает дыбом. Не пойму: то ли мне это нравится, то ли хочется помыть ей рот с мылом.
— А потом тащишься спасать мою жопу! — продолжает она, задыхаясь. — Целуешь так, будто я воздух, а у тебя приступ асфиксии. Говоришь слова, от которых ноги подкашиваются. Сердце в пятки падает!
Она морщится и отворачивается, прижимая ладонь к носу. Старый прием — так она сдерживает слезы. Я знаю это. Помню. Она морщится и отворачивается, прижимая ладонь к носу. Старый прием — так она сдерживает рев. Я знаю это. Помню.
По старой, вбитой в подкорку привычке я делаю шаг к ней. Рука сама дергается — не обнимать, нет, для этого я слишком взвинчен, а просто схватить за плечи, встряхнуть, заставить замолчать. У неё феноменальная способность: стоит ей сорваться на этот беззвучный плач, как во мне всё бешенство выветривается в ноль. Остается только тяжелое, давящее сочувствие, от которого тошно.
Но она выставляет руку вперед, не давая подойти. Словно я — источник заразы, а не тот, кто готов её сейчас утешить.
— Я не договорила. А потом — щёлк — и ты другой. «Давай мультики посмотрим». Как будто я чемодан без ручки. Я просыпаюсь одна в чужой квартире, нахожу твою записку, сухую, как отчет бухгалтерии… А ты? Ты уже у Иры. Опять!
Она всхлипывает, обхватывая себя руками, будто ей холодно.
— Звонки сбрасываешь… Скажи честно: ты переспал с ней? За этим ездил, потому что со мной не выгорело?
Мира замолкает, быстро моргая — не дай бог показать слабость, — и тут же начинает вопить:
— Чего замер?! Объясни мне, какого чёрта происходит?! Почему ты считаешь, что имеешь право вертеть мной как вздумается, а потом ещё и злиться? У тебя нет на это прав. Ни одного. Усёк, Бэмби?