Вся эта кутерьма — с камерами, врачами и тренерским составом— кружит пространство, когда рядом появляется дедушка. Его шероховатая ладонь ложится мне на плечо, и я вздрагиваю, не сразу понимая, кому она принадлежит.
Он внимательно смотрит на нас с Майей и вдруг начинает заливисто смеяться.
— Ну и лица у вас, — говорит весело и беззаботно. — С почином, девчата!
Потом уже спокойнее:
— Проходите в раздевалку. Минут через пятнадцать-двадцать Матвей с командой подойдут. Там нормально поздравите.
И, не дожидаясь ответа, снова направляется к клетке.
По уже знакомому витиеватому пути коридоров, мои буйки неспешно тянут меня к раздевалке Мо. Оказавшись внутри, нос предательски щиплет — я чувствую едва уловимый запах апельсина и мяты. Ким, пребывающий под впечатлением, активно делится эмоциями, падая на кожаный диван, и тут же утыкается в телефон, быстро постукивая большим пальцем по сенсору.
Я обнимаю себя за плечи — бесполезно, дрожь никуда не девается. Ладони всё так же мокнут.
Словно чувствуя мою подавленность, Майя приобнимает и начинает растирать моё задубевшее тело. Что-то тихо шепчет — это что-то призвано меня успокоить. Но я как стояла, так и стою, гипнотизируя дверь, которая ровно через пятнадцать минут открывается. Об этом свидетельствуют висящие над ней часы.
В раздевалку заваливается задорно переговаривающаяся команда.
А вместе с ними — Матвей.
Глава 36. Мирослава
Стою как статуэтка посреди раздевалки, до боли сжимая розарий в ладони. Выглядываю из-за плеча натирающей меня, как лампу с джином, Майи и в какой-то момент понимаю, что, кажется, забыла, как дышать. Воздух есть, но он не проходит внутрь. Лёгкие будто решили объявить забастовку и склеялись.
Майя оборачивается на звук — или, может, на мою реакцию, которая представляет собой подкошенные колени с дальнейшими поисками опоры. На секунду задерживает на мне взгляд, потом сжимает моё предплечье на прощание — коротко, крепко, как подпись под обещанием: «я рядом». И, убедившись, что я стою на своих двоих вполне уверенно, отходит в сторону, оставляя пустоту между нами.
Остаюсь одна. Пытаюсь на ощупь понять, что чувствую здесь и сейчас, — и вдруг перед глазами вспыхивает знакомая заставка киностудии, название которой упорно не приходит в голову. Камера на бешеной скорости несётся по пустынному шоссе сквозь грозу, пока не останавливается у одинокого сухого дерева — без листьев, без жизни. В него бьёт молния, и за одно мгновение ветви покрываются густой зеленью.
Так чувствую себя я, когда вижу Матвея. Он идёт сам, улыбается, шутит — и внутри меня что-то медленно, болезненно, но верно возвращается к жизни.
Смотрю на вошедшую, весело переговаривающуюся делегацию мужчин, на пресс-секретаря Анастасию, которую впервые увидела вчера во время просмотра интервью, — и не могу пошевелиться. Губы отказываются разлепляться, словно в них застыла смола.
Я вижу, как брат что-то спрашивает, как ребята из команды переговариваются, как кто-то смеётся слишком громко и совершенно не к месту. Но для меня мир вокруг растворяется в тумане. Звук гаснет, будто кто-то надел на меня наушники и включил режим шумоподавления. В глазах внезапно мутнеет от скопившихся слёз: влага искажает пространство, очертания сливаются в одну дрожащую кляксу. Всё плывёт, всё вибрирует, а я цепляюсь за воздух, который никак не получается вдохнуть.
— Мот, ты меня слышишь? — щёлкает пальцами пресс-секретутка моего Аристова, поворачивая голову и окидывая меня высокомерным взглядом.
«Ууууух, стерва!»
И снова это «Мот». Оно действует как выстрел в упор. Как же я устала от этих шлюх рядом с ним.
Сейчас на меня смотрят абсолютно все: недоумение, раздражение, немые вопросы. Я чувствую этот перекрёстный огонь взглядов. Вижу ошарашенное лицо дедушки. Вижу замершего Кима. И, наконец, Матвея. Точнее — то, что осталось от его лица: гематомы, глубокое рассечение, запекшаяся корка крови.
В раздевалке образуется мертвая зона. Тишина такая, что слышно, как капает вода в душевой. И в этой тишине я сдаюсь. Впервые в жизни меня вскрывает так, что начинает выворачивать на изнанку. Впервые в жизни мне наплевать кто и что обо мне будет думать. Я сгибаюсь пополам, обхватив плечи руками. Следы позавчерашней «нежности» на его плечах сейчас кажутся издевкой на фоне разбитой челюсти. Рыдания душат, слёзы текут по щекам, обжигая кожу. Единственное утешение — вся моя косметика, отбираемая годами, проверенная в жёстких условиях работы в поте лица, методом проб и ошибок, оказывается ультра-супер-пупер водостойкой.
— Выйдите все, — раздаётся густой голос Матвея, усиливая колебания моего тела.
Он движется ко мне, пробираясь сквозь тренерский состав, прет напролом, как танк. Плевать на врачей с их бинтами. Анастасию, застывшую с высокомерной миной, он просто сносит плечом, даже не повернув головы. В его глазах сейчас нет ни триумфа, ни усталости — только дикая, злая концентрация на мне.
Мир вокруг замирает. Вспышки, чьи-то голоса, ошарашенный дедушка — для Матвея всё это превращается не больше чем в фон. Он сокращает расстояние в два широких шага и просто сгребает меня в охапку. Жестко. По-хозяйски. Впечатывая в свою грудь так, что у меня перехватывает дыхание. Его тяжелые и горячие ладони, ложатся на мою спину, сминая кожу косухи. Как умалишенная вдыхаю его запах — дикий коктейль из пота, медикаментов и запекшейся крови — и этот запах сейчас кажется мне единственным спасением.
Мой Мо, он не спрашивает «что случилось», просто закрывает меня собой от всей этой толпы. И только когда я оказываюсь надёжно спрятана в его руках, снова подает голос.
— Константиныч, — говорит Матвей, не оборачиваясь, уже прижимая меня к себе. Его ладони ложатся на мою спину, поглаживая не до конца зажившие лопатки через ткань косухи. Запах его тела — пот, кровь, что-то металлическое и живое — заполняет лёгкие до отказа. — Все — значит все.
— Ты, конечно, выиграл, — медленно, с опасной интонацией отвечает дед, — но ты не охуел ли мне тут команды раздавать, щенок?
Это первый раз на моей памяти, когда дедушка ругается матом при мне.
— Это моя внучка, — продолжает он с надрывом. — И я никуда не уйду, пока не пойму, что с ней. Почему ты плачешь, детка, что случилось? — это уже совсем мягко и любовно, адресовано мне.
Его можно понять. Он видел мои слезы последний раз лет в семь. Для него я всё еще маленькая Мирослава, чей плачь — повод для объявления войны.
И снова ситуацию спасает Майя. Она встает между ними — тонкая, но непробиваемая. Застывший у самой двери Ким прижух, боясь пропустить развязку.
— Иван Константинович, — шепчет ровно, глядя деду прямо в глаза. — Пойдемте. Тут всё предельно ясно.
Майя делает паузу, и её слова падают в звенящую тишину раздевалки тяжелыми камнями:
— Любовь с ней случилась. Неужели не видите?
Это заявление произнесено ею вслух — при всех, без попытки смягчить или прикрыть мои чувства. Майя не спрашивает, а утверждает. И в этот момент моя любовь к Матвею перестаёт быть чем-то внутренним и тайным — она становится общеизвестным фактом.
Я чувствую, как под моей щекой сердце Матвея дает сбой, а потом срывается в бешеный, тяжелый ритм, будто пытаясь пробить грудную клетку.
Становится легче.
Постепенно возвращается слух: удаляющийся топот, обрывки голосов, хлопок двери. Раздевалка пустеет — и мне становится легче. Даже если это делает меня эгоисткой и капризным ребёнком в глазах всех этих людей. Плевать.
Теперь в помещении — только «свои». Те, от кого не спрячешься. Мо, Майя, Ким, который весь вечер ошивался рядом… и дедушка. Мой родной, упрямый дедушка, до которого только сейчас начал доходить масштаб катастрофы.
Есть моменты, которые выжигаются на сетчатке навсегда. Я буду помнить это лицо до конца жизни — так же четко, как мамин пестрый сарафан из глубокого детства.