Лицо Ивана Константиновича Мечникова — это отдельный вид искусства.
Сначала он стремительно бледнеет, так, что у меня на секунду холодеет внутри: только бы сердце выдержало. Но бледность тут же сменяет багровый прилив. Ярость в нем борется с абсолютным, парализующим шоком. Глухой аут. Кажется, еще мгновение, и тишину разорвет либо его крик, либо звук лопнувшего терпения.
Не то чтобы наши отношения были для дедушки трагедией или плохой новостью. Вся семья годами наблюдала за нами, гадая, когда же нас наконец накроет этой лавиной. Но одно дело — догадки, и совсем другое — голые факты. Прямо сейчас в его голове картинка складывается в одну позорную мозаику: «маленькая девочка» оказывается уже совсем не маленькой, и в ту самую ночь, когда Аристов должен был готовиться к весам, они кувыркались. И те самые отметины на плечах Матвея, которые обсасывала вся страна в прямом эфире, — дело рук его «малышки Миры». Его бесят не наши чувства, его бесит безалаберность, с которой мы выставили напоказ личное, и поставленная под удар подготовка.
— А-а-а… вот оно что, братцы кролики, — тянет Ким, явно кайфуя от собственной догадки. —Ну теперь всё встало на свои места. А я-то гадал, какого хрена меня позавчера выставили из зала на мороз. Еще и с таким напутствием, будто я второй хвост у лошади.
Веселящийся брат, явно наслаждается зрелищем. Для него это — охренительный повод для стеба. А не пощечина по профессиональной гордости как для дедушки.
Состроив деловитую морду Ким подхватывает окончательно побелевшего дедушку под локоть и тащит его к выходу.
За дверью еще долго слышится ворчание и щедрые обещания Матвею «сладкой жизни».
К моменту, когда мы наконец остаёмся одни, слёзы перестают из меня вытекать.
Матвей отстраняется, удерживая меня за предплечья на вытянутых руках. Внимательно оглядывает, словно проверяет: всё ли на месте.
— Что случилось, Бу? — хрипло спрашивает он и тут же кривится, хватаясь за бок.
— Я не думала, что будет так тяжело, — голос рвется, слова выходят ломаными. — Эти два дня без связи... это был ад. А сейчас я вижу тебя и... — я снова всхлипываю, осторожно касаясь подушечками пальцев его разбитой скулы. Кожа горячая, влажная. — Твое лицо... Господи, Мо.
— Со мной всё нормально, — он перехватывает мою ладонь, прижимая к своей щеке. — Сейчас медики меня немного подлатают, и решим. Либо едем домой вдвоем, либо идем праздновать со всей толпой. Выбирать тебе.
Растирая мокрую дорожку на моей щеке большим пальцем, он непроизвольно прикусывает губу. Я вижу, как ему тяжело стоять, но он не выпускает меня, словно я — единственный якорь, удерживающий его в сознании после этой бойни.
— Но я не знаю, как положено… — бормочу я, всё еще не придя в себя.
— Обычно команда отмечает, — он пожимает плечом, будто речь идёт о чём-то совершенно будничном. — А я, отдав дань традициям, как побитая псина, отчаливаю домой отсыпаться. Но сегодня состояние моей растрогавшейся женщины вполне может стать весомым аргументом в пользу дома.
— Что ты сказал? Повтори.
— Обычно команда...
— Не это.
Уголок его губ пополз вверх. Слишком уверенно, слишком понимающе. Так улыбается тот, кто нашел уязвимое место и готов нажать.
— «Моя»? — Голос упал до рокота, вибрируя где-то под кожей. — Этого ждала?
В любой другой ситуации я бы съязвила, но сейчас мне плевать. Все страхи последних суток, все эти бесконечные годы одиночества сдуваются этим словосочетанием. Подпрыгиваю закидывая руки ему на шею и буквально вешаюсь ему на шею, забыв, что он только что прошел через мясорубку и мой вес для него сейчас — излишне тяжелый. Утыкаюсь носом в его ключицу. И буквально дышу им.
— Прости, — спохватившись, пытаюсь отстраниться. — Я просто… я чертовски соскучилась.
—Всё в порядке, Бу, — он перехватывает меня за талию, не давая отойти. Пальцы сжимаются на пояснице жестко, собственнически, вжимая меня в его избитое тело.
Матвей шумно выдыхает мне в макушку, и я чувствую, как его ведет от близости.
— Как бы мне ни хотелось сейчас запереть эту дверь и… — он делает паузу, его голос становится ниже, опасно вибрируя у меня в виске, — …вылизать тебя всю, чтобы ты забыла, как дышать, нам нужно впускать команду. И срочно искать нашатырь для Константиныча. Потому что, кажется, мы только что окончательно добили его нервную систему.
А я... я впервые за эти годы чувствую себя на своем месте. В голове набатом пульсирует только одно короткое притяжательное местоимение, меняющее всё.
«Моя».
Глава 37. Мирослава
Вокруг арены всё ещё кипит человеческое месиво — крики, смех, вспышки телефонов, чужая эйфория, которой до нас уже нет дела. Матвей накидывает капюшон, сжимает мою ладонь и почти тащит за собой. Мы не идём — мы уходим быстро, на полушаге от бега.
Несемся к припаркованному такси бизнес-класса, водитель которого уже держит для нас дверь. Вваливаемся на заднее сиденье почти одновременно — неуклюже, с коротким смешком на выдохе. Дверь закрывается, и шум остаётся снаружи — глухим, неважным.
Адреналин выветривается из крови резко, оставляя после себя выжженную пустыню. Матвея начинает ломать. Я вижу это в каждом его движении: как он неестественно прямо держит спину, как осторожно переносит вес, пытаясь найти положение, в котором ребра не будут впиваться в легкие. Боль больше не ждет за дверью — она берет свое, бесцеремонно и грубо.
— Ну? — тянет он, морщась, но не изменяя своей привычке ухмыляться вопреки всему. — Как прошли твои два дня без меня?
И меня прорывает. Рассказываю сбивчиво, глотая слова. Про бредни Иры — рваными, колючими кусками. Внутри всё кипит так, что над порядком хронологии не думаю. Вываливаю всё: эти ее звонки «между прочим», случайные намеки, которые бьют под дых, и истории, обрастающие новыми подробностями с каждым пересказом. О том, как она по-хозяйски сообщает всем подряд, что у нее с ним что-то было. Или есть. Или вот-вот случится — в ее персональном мире грез.
— Она постоянно говорит о тебе, — признаюсь я, не выдерживая и опуская взгляд в пол такси. — Как будто ты ей… ну… минимум абонемент на пять завтраков через свою кровать выписал.
Матвей слушает, прикрыв глаза, и я вижу, как на его бледном лице проступает сеть мелких морщинок. Уголок рта дергается в тихом, хриплом смешке. Смех смехом, но я слышу этот короткий свист в его дыхании. Ему адски больно, но он всё равно находит силы надо мной подтрунивать.
— Блядь, — выдыхает он, откидывая голову на подголовник и зажмуриваясь. — Фантазия у бабы — хоть в тираж пускай. Я ж тебе сразу сказал: подруга твоя — дерьмо на лопате. Ты чего ждала?
Пауза повисает тяжелым грузом. Мне нечего возразить — я сама впустила ее в нашу жизнь, сама позволила этой каше завариться. Матвей приоткрывает один глаз, сканируя мое лицо. Видимо, замечает там что-то такое, от чего он кривится, но уже не из-за боли.
— Бу, послушай меня внимательно, — его голос звучит сухо и жестко. — Там голая пустыня. Ни интереса, ни планов, ни желания находиться рядом. Я ее не замечаю, понимаешь? Говорю один раз, чтобы ты не смела забивать себе голову этой херней.
Я киваю, но внутри всё равно свербит. Обида на Ирину никуда не делась.
— Я хотела с ней поговорить. По-человечески. Просто… — запинаюсь, чувствуя, как лицо начинает гореть. — Сказать, что ты… ну…
Фраза застревает в горле. Мы не проговаривали это вслух, не ставили ярлыков, но после его «моя» всё остальное кажется лишним. Я чувствую его каждой клеткой, знаю, что он мой, но произнести это вслух — всё равно что прыгнуть с обрыва без страховки.
Матвей смотрит прямо, насквозь, и уголок его губ мазком уходит вверх. Слишком проницательно. Он видит, как я буксую на полуслове, и это явно доставляет ему удовольствие. Он снова бьет в самую цель.
— Что я… что? — понижая голос, заставляет меня придвинуться ближе, чтобы расслышать из-за шума дороги. — Что я занят тобой? Это ты хотела сказать?