Он дразнит, вытягивая из меня признание, не оставляя ни единого шанса на отступление.
— Или, может, — с этой паузой, его голос падает до того самого вибрирующего рокота, — что я теперь — твой, Мира? Это слово тебе больше нравится? Хочешь, я прямо сейчас ее наберу и объясню на доступном ей языке, куда ей пойти со своими сказками?
— Нет Мо, я должна сама! — вылетает из меня слишком резко.
Я знаю Матвея. Если он сейчас возьмет телефон, он не будет церемониться. Он рубанёт с плеча так, что от Иры не останется даже тени. А мне, при всей злости, всё еще нужно закрыть этот вопрос самой.
— Знаешь, мне пиздец как нравится, когда ты меня так зовешь, — мгновенно переключается с темы «Иры», голос звучит низко и вкрадчиво. — Есть в этом что-то личное.
— Ну не «Мо-о-от» же тебя звать, — я морщу нос и выдаю интонацию типичной инста-дивы, будто у меня во рту килограмм филлеров. — Тошнит от этого звука.
— Почему? — смеется в голос, по-настоящему, и я вижу, как это отдается болью в его теле — он едва заметно вздрагивает.
— Потому что спроси у своих одноразовых подружек, — слова вылетают резко, паливно. В груди ожидаемо покалывает ревность — сухая, злая, за то правдивая. — Они все как под копирку, оригинальностью блещут.
Матвей смотрит в упор. Секунду молчит, изучая мою реакцию, а потом накрывает мою ладонь своей, грубовато переплетая пальцы. Его разбитая губа снова начинает кровить, но он только шире скалится.
— Воу-воу… Да ты никак ревнуешь, Буба?
— Вовсе нет, — вру я, глядя ему прямо в глаза. — Просто констатирую факт. Так тебя зовет только Ким раз в пятилетку и те кокотки, что патрулируют твою спальню стадами, мечтая о своем овечьем.
Врунья из меня паршивая, и мои попытки сохранить лицо только добавляют масла в огонь его веселья.
Отсмеявшись над моей постной миной, он кладет свободную ладонь на ребра, и его тон резко меняется. Голос становится густым, тяжелым, пробирающим до костей.
— Блядь… малыш, мне больно смеяться, тормози, — он дергается, хватаясь за бок, где под рубашкой расплывается багровая гематома. — «Кокотки»… «о своем овечьем»… Черт, Мира, откуда в тебе столько яда?
— Не ревнуй, Бу. Ты для меня слишком... отдельная история.
Матвей смотрит прямо, без тени игры. В его взгляде сейчас столько веса, что мне трудно дышать.
— Я в аэропорту тебя увидел — и всё. С тех пор в башке только ты. Сплошной помехой на всех частотах.
Его голос в тесном салоне такси кажется слишком низким. Он медленно скользит взглядом по моему лицу, и кожа начинает гореть, будто он касается меня физически.
— Ты сегодня какая-то другая. Дерзкая. Девчонка из бойцовского клуба, а не стерильная прима-балерина.
— Тебе не нравится?
— Безумно нравится, — он делает паузу, переключая внимание на мои губы. — Когда зашел в раздевалку и увидел тебя там... — он коротко качает головой, сглатывая. — Первая мысль была — вышвырнуть всех к черту и трахнуть тебя прямо на столе. До сих пор искрит под кожей от того, как хотелось.
Он усмехается, и эта усмешка вышибает из меня остатки самообладания.
— но вторая более пристойная взяла верх, потому что увидел твои глаза. У меня всё нутро вывернуло от твоих слез. Не делай так больше.
Я молчу. Слова роятся в голове, сбивают друг друга, но застревают где-то в диафрагме.
«Да что с тобой сегодня, Мирка? Ты же обожаешь поговорить. А сейчас будто язык проглотила».
Видимо, ор парней за моей спиной всё-таки повлиял на мою неподготовленную психику. Где-то там, в глубине мозга, коротнуло участок, отвечающий за скорость реакции и раздачу остроумных реплик.
Потешаясь над моей тормознутостью, он как будто между делом бросает:
— Я давно спросить хотел… Ты что, у Константиныча через шкаф отовариваешься?
Смеёмся оба. Потому что попал он в точку. Обожаю выторговывать у деда вещи. Они всегда удобнее и теплее, чем любая люксовая тряпка, купленная за огромные деньги.
— А ты хочешь, чтобы я отоваривалась в твоём? Я обожаю огромные вещи, — не удержавшись, поддёргиваю бровями.
— Абсолютно не против. Таскай всё, что нравится.
Ох, Аристов… ты даже не представляешь, какие загребущие руки только что развязал.
Глава 38. Мирослава
До конца пути Матвей делится тем, как прошли его сорок восемь часов. Про то, как он с командой готовился к бою, про день взвешивания и то, как сильно хотел позвонить. От количества сказанных им пошлостей я растекалась лужицей — в прямом и переносном смысле. Низ живота все еще приятно тянет.
— Скажи ещё раз, — прошу по-детски, как только за нами закрываются двери лифта.
— Ты моя Бу, — выдувает мне в губы, приваливаясь плечом к металлической панели. И прежде чем я успеваю взвизгнуть от счастья, запечатывает рот поцелуем.
Кабина тихо звякает механизмом и останавливается с едва заметным рывком. Этого хватает, чтобы Матвею стало больно. Он вздрагивает, отрывается от моих губ и, зажмурившись, упирается лбом в мой висок.
Створки разъезжаются, выпуская нас в тусклый коридор с выбитой на стене цифрой двадцать четыре.
— Всё, — глухо. — Идём. Пока я не рухнул прямо здесь.
Дальше дорога складывается в короткие отрезки и остановки, в молчание и его тяжёлое дыхание у моего уха.
В квартиру заходим в обнимку — точнее, он висит на мне как на костыле. Каждый шаг даётся ему ценой усилия. Лицо держит, но я вижу, как его ломает. Меня так и подмывает спросить, стоит ли оно того — так себя уничтожать. От мысли, что обычно он в таком состоянии в одиночку проделывает этот путь, выть хочется.
Коридор, гостиная, комната, кровать. На последнюю Матвей практически заваливается. А я думаю о том, как хорошо, что его отмывали и латали профессионалы. Сама бы я точно не справилась. Он слишком большой. Слишком тяжёлый. От такси до кровати — уже подвиг.
Аристов всегда казался мне несокрушимым — монолитом, за которым можно спрятаться от любого шторма. Видеть его таким сейчас — уязвимым, сбитым с ритма — почти физически больно. Внутри поднимается не жалость, нет, Матвей бы её не принял. Это острая, колючая потребность просто быть рядом. Защитить того, кто обычно защищает меня.
Он говорил, что после боев всегда уезжает отсыпаться один. И я невольно думаю: неужели за все эти годы рядом не было никого, кто просто помог бы ему снять чертову обувь?
Я встаю вплотную, чувствуя исходящий от него жар. Без слов тяну край толстовки вверх. Матвей не сопротивляется, только шумно раздувает ноздри, сцепив зубы. Когда ткань идет через голову, он глухо рычит от боли, и этот звук бьет меня под дых.
Опускаюсь перед ним на корточки, чтобы стянуть футболку. Его хриплое, прерывистое дыхание обжигает макушку.
Синяки. Гематомы. Кожа расцвечена жуткими пятнами — от чернильно-фиолетового до грязно-желтого. Пальцы сами тянутся к его животу — осторожно, едва касаясь, будто он сделан из тонкого стекла. Я веду ладонями выше, осматривая каждый след, и в горле встает ком.
— Как ты справляешься с этим один? — шепчу я, не поднимая глаз.
— Обычно я просто забиваю на всё и падаю как есть, — его голос звучит непривычно низко, с хрипотцой. — Но сегодня... сегодня мне чертовски нравится, что ты здесь.
Поднимаю глаза — и натыкаюсь на его взгляд. Густой. Горячий. Процентов на семьдесят пять — тянет этот плавящийся шоколад. Щёки моментально начинают гореть.
Он всё это время смотрел. Ни на секунду не отвёл взгляда, пока я бесстыдно разглядывала его пресс и тонкую дорожку волос, исчезающую под ярко-зелёной широкой резинкой боксёров.
— Какая же ты красивая, Бу… — голос у него срывается, становится низким, царапающим. — Я запретил себе искать тебя глазами до конца боя. Боялся, что накроет не вовремя. И не зря.
Чёртово ММА. Как же мне хочется оседлать его на законных правах. Но головой понимаю, что нельзя. Поэтому продолжаю нагуливать аппетит, довольствуясь его не менее голодными, чем у меня, взглядами и целомудренными приключениями.