Утренний секс бодрит лучше любого кофеина, но у него есть побочный эффект. Глядя на часы, я понимаю, что из-за наших «марафонов» я снова не успеваю нормально поесть перед репетицией. И это меня расстраивает — выходить на сцену пустой чертовски тяжело, но выходить из его рук еще сложнее.
Утренний секс бодрит лучше любого кофеина, но из-за наших временных рамок я вечно не успеваю к плите. И это радует и угнетает одновременно.
С одной стороны, мне до смерти хочется заботиться о нем — кормить своего чемпиона чем-то полезным и домашним. С другой… честно говоря, мой фирменный омлет обычно подается в комплекте с активированным углем. Причем уголь — это то, во что превращается завтрак на сковородке, пока я отвлекаюсь на Матвея.
Я смотрю на часы. До репетиции в театре меньше часа, ноги после Арестова слушаются неохотно, а в желудке — звонкая пустота.
— Мо, если я умру у станка от голода, это будет на твоей совести, — бросаю я через плечо, пытаясь одновременно найти чистые колготки и не запутаться в собственном халате.
Матвей только лениво наблюдает за моими метаниями. В его взгляде — сытое довольство хищника, который точно знает: никакой омлет не сравнится с тем, что произошло между нами десять минут назад.
— До скольки ты сегодня? — спрашивает он, снова затягивая меня в кольцо рук, будто и не было тех десяти минут, что мы пытались встать. — Заберу тебя. Поедем куда-нибудь, нормально поедим.
— Сегодня без спектаклей. Если в театре не случится очередного переворота, освобожусь около половины пятого. И я с огромным удовольствием приму твоё предложение, — я со смехом проворачиваюсь в его объятиях и на секунду замираю, уткнувшись носом в горячую шею. — Но сейчас мне правда пора.
Под его картинно-жалостливые протесты я всё-таки выскальзываю на свободу. На часах без двадцати девять. До утреннего класса — меньше часа часов, а я еще даже не в пуантах.
С тех пор как я переехала к Матвею, эта утренняя спешка на грани фола стала нашей личной нормой. И я честно пытаюсь с ней бороться, но беда в том, что во сколько бы мы ни завели будильник — результат один. Его руки, утренние поцелуи и это не отпускающее тепло держат нас в постели до последнего.
Кажется, дисциплина балерины пасует перед инстинктами Арестова. И, если честно, мне это даже нравится.
Глава 42. Мирослава
— Привет! — я широко улыбаюсь Майе. — Колись уже, по глазам вижу: тебя сейчас разорвет.
— Валик купил мне браслет от Тиффани, я сегодня случайно нашла коробку, — выпаливает она на одном вдохе.
Валентин — ипотечный брокер, с которым они сожительствуют больше года. Майя вечно жалуется на его предсказуемость, но сейчас светится.
— Бли-и-ин, он такой красивый… А мы же договорились в этом году без подарков. Теперь чувствую себя полной дурой. Нужно срочно что-то придумать в ответ!
Мы начинаем перебирать варианты, будто от этого зависит судьба мира. Часы — скучно, запонки — слишком официально, книги — слишком интимно... И пока Майя мучительно выбирает между парфюмом и галстуком, во мне прорастает собственная идея. Дерзкая, пугающая и абсолютно безумная.
Я вдруг ловлю себя на том, что вслух озвучиваю Майе план: улететь с Мо на несколько дней в Нью-Йорк. Просто так. Без повода.
Это дорого? Безумно. Легкомысленно? Однозначно. С точки зрения театра — это вообще чистое преступление. Несколько репетиций и спектаклей полетят в трубу, а в балетном мире такие демарши обсуждают долго и с особым ядом. Но мысль впилась в меня намертво.
Буквально позавчера Матвей признался — так, между делом, будто это ерунда, — что с детства мечтает оказаться в Нью-Йорке именно на Рождество. Пройтись по маршруту Кевина из «Один дома», увидеть тот самый город из старых кассетных фильмов.
В Штатах праздник двадцать пятого декабря. А значит, если я хочу превратить его детскую мечту в реальность, билеты нужно брать прямо сейчас. Пока здравый смысл не постучал в мою гримерку с требованием опомниться.
Предвкушаю тот момент, когда челюсть Арестова пойдет вниз: за ужином я, как бы между прочим, сообщу ему о нашем побеге. В этом есть что-то вызывающе нахальное — решить всё за нас двоих, не оставив ни миллиметра для отступления.
Благодарю вселенную за дедушку — его практичность иногда оказывается полезнее любого благословения. СМС с паспортными данными Мо приходит аккурат в перерыве. Загранник, действующая виза в Штаты… Я просто принимаю этот факт как знак свыше, не пытаясь расшифровать, зачем суровому бойцу ММА открытый коридор в Америку.
На оформление своей импульсивной покупки трачу не больше десяти минут. Один клик — и всё изменилось.
Сегодня дневные прогоны у нас общие, поэтому мы с Майей шушукаемся при любой возможности. Мы обмениваемся каждой новостью так, будто она протухнет, если ее не выговорить прямо сейчас. За это регулярно ловим на себе предупредительные, ледяные взгляды худрука. В глазах Игнатовой сквозит терпение, отмеренное аптекарскими весами.
— Лучше бы ногами так работали, как языками, — отрезает она. — Давай-ка, Майя, покажи свою партию. Со вчерашнего момента, будь добра.
Майя отрабатывает почти чисто, два повтора подряд. Но «грязь» в стопах есть, и замечаю её не только я.
— Нет, нет, нет! — Катерина Семёновна вскакивает так резко, что стул под ней едва не опрокидывается. — Где нерв? Где дыхание? Как еще до вас донести: вы не просто выполняете набор па — вы умираете на этой сцене!
Она подлетает к Майе, почти грубо касается её подбородка, выправляя наклон головы до хруста.
— Не в зеркало смотри. Глубже. В вечность. Плечи вниз, шея — как струна! Соберись. Мы будем делать это рондо до тех пор, пока у тебя не закончатся силы… и желание трепаться. Еще раз. И-раз! И-два!
Агрессивные хлопки Игнатовой вколачивают ритм прямо в череп. Еще пару часов вытерпеть эту пытку, и приедет Мо.
— Ещё раз шене, па-де-ша… и дальше. Пять, шесть, семь, восемь.
Майя идёт по диагонали, выполняя серию быстрых поворотов, и я вдруг с отчётливой ясностью понимаю, насколько она красива — не демонстративно, не нарочито, а в самой сути движения. Раньше я почему-то не задерживала на этом внимания. На неё действительно приятно смотреть.
Па-де-ша выходит безукоризненным, с кошачьей грацией, словно тело само помнит учебник лучше головы. Переход в скользящий глиссад — мягкий, текучий. Я непроизвольно сжимаю кулаки, желая ей идеального гранд жете: с самим прыжком и шпагатом у Майи проблем никогда не было ее растяжке можно позавидовать. Приземление же, для нее всегда, было слабым местом.
Пуанты для нас — как клинок для самурая. Мы сами пришиваем ленты армированными нитями, намертво, проверяя каждый стежок. Это самая надежная часть конструкции, она не может подвести. Пары меняются каждые десять–двадцать часов из-за того, что пот и влага разрушают структуру ткани и нитей. Профессиональная балерина за сезон изнашивает от ста до ста двадцати пар пуантов, иногда — три–пять за один спектакль. Ткань и ленты просто не успевают дойти до критического износа.
Майя — прима с колоссальным опытом, дисциплинированная, скрупулёзная до навязчивости. Поэтому, когда при приземлении её голеностоп жутко выворачивается из-за лопнувшей ленты, я отказываюсь верить глазам. Это один шанс на миллион. Невозможный, технический сбой мироздания.
В секунду её падения зал немеет. Майя с перекошенным от боли лицом летит вниз, инстинктивно выставляя ладони. Звук удара кости о паркет кажется оглушительным.
Осознание догоняет меня с опозданием, и я срываюсь к ней первой.
— Май… — опускаюсь рядом, укладывая её голову себе на колени. — Посмотри на меня. На меня, слышишь?
Я шепчу это больше для себя, чтобы не взвыть от ужаса, пока Катерина Семёновна осматривает ногу. Лицо худрука становится белее мела.
— В травму, — роняет она мертвым голосом. — Срочно. Вызывайте скорую!
Бригада приезжает через сорок минут. Все это время Майя лежит в моих руках, а я баюкаю её, покачивая, как ребёнка, и шепчу что-то бессвязное, пытаясь успокоить, хотя собственные слёзы не прекращаются. Мне больно за неё так, будто эта боль проходит через моё тело. Как же так. Как это вообще возможно.