— Я… — голос дает предательскую трещину. — Я единственная из труппы, кто его не навестил. Это было… это было важно сделать. Чтобы не возникало лишних вопросов.
Боже, как же бредово это звучит. Я мямлю что-то про вежливость, про то, что Савин бы всё равно не понял моего игнора и затаил обиду. Чем больше я пытаюсь выстроить логическую цепочку, тем глубже вязну в собственной лжи.
Матвей делает шаг, сокращая расстояние между нами до критического.
— Стоп, — говорит он мягко, но в этом «стоп» веса больше, чем в любом крике. — Не надо, Мира. Не сочиняй.
Я замолкаю, пригвожденная его прямым взглядом. В нем нет ярости — только усталое, тяжелое разочарование.
— Я знаю, о чем ты думаешь, — Матвей делает паузу, и я почти физически чувствую, как между нами вырастает бетонная стена. — Тебе кажется, что я бы взбесился, узнай я об этом визите. И ты права — мне бы это чертовски не понравилось. Но знаешь, что мне не нравится еще больше? Что ты решила мне соврать.
Сердце обрывается и летит в пустоту.
— Я не вру… в туалете я тоже была, — шепчу я, понимая, насколько жалкими выглядят эти попытки зацепиться за крохи правды. — Я просто не всё сказала.
Матвей медленно выдыхает, прикрывая глаза, будто собирает остатки самообладания.
— Мира, — произносит он всё так же ровно. Без нажима. Без обвинений. — Ты сказала, что была с Майей. Ты сказала, что выходила умыться. И ты только что вышла от Савина. Это не «недосказанность». Это ложь. Чистая, осознанная ложь.
Я открываю рот, чтобы вывалить новую порцию оправданий, но он мягко, почти бережно останавливает меня жестом.
— Не надо. Я понимаю, почему ты это сделала. Страх, давление, сама ситуация… Я всё понимаю. Но понимание не отменяет факта.
В груди становится пусто. Сердце осыпается куда-то в район пяток, оставляя после себя только глухую, болезненную вибрацию.
— Для меня это важно, — продолжает он еще тише, почти интимно. — Не потому, что я хочу всё контролировать. А потому, что я выбираю быть честным с теми, кого впускаю в свою жизнь. И жду того же в ответ.
Язык прилипает к небу. Горло пересохло настолько, что я не могу даже сглотнуть скопившуюся горечь.
— Послушай меня внимательно, — добавляет он, и в его тоне появляется металл. — Я могу принять многое. Почти всё. Но не ложь. Её — никогда.
Матвей говорит как человек, который знает истинную цену каждому своему слову.
— Если ты солжёшь мне ещё раз — этот раз будет последним. Не потому, что я упрямый ишак или хочу тебя наказать. А потому, что доверие — вещь невосстановимая. Я просто больше не смогу тебе доверять. А без доверия у нас нет будущего. Как бы сильно мы ни любили друг друга.
От этих слов у меня перехватывает дыхание. Ощущение, будто в голову ударила шаровая молния. Я вдруг отчетливо осознаю: для него это не разговор об одном эпизоде в больнице. Это разговор обо всём. О нас. О том, выживем ли мы как пара.
Он замолкает. Тишина между нами становится плотной, почти осязаемой. Я механически киваю, принимая его условия. Делаю вид, что у меня есть выбор.
Матвей только что косвенно признался мне в любви. В другой реальности я бы задохнулась от счастья, услышав это из его уст. Но сейчас внутри — только выжженная пустыня и липкий, парализующий страх.
Потому что я уже знаю: я совру ему снова. У меня нет выбора. Цена правды слишком высока, и платить её придется не мне.
Картина вырисовывается слишком четко: Матвей не умеет глотать угрозы. Он не станет делать вид, что ничего не происходит. Если я скажу все на чистоту, он пойдет к Савину — прямо, в лоб, без оглядки на последствия. А этот психопат только и ждет, когда Мо сорвется.
Савин обозначил всё предельно ясно. Карьера в ММА, которую Матвей строил годами. Его имя. Его свобода. Один неверный шаг, одна запись, одно обвинение — и всё разлетится в пыль. На горизонте замаячит срок. Репутации прийдет конец.
Я не имею права этим рисковать.
Значит, мой единственный выбор — ложь. Грязная, тяжелая, как намокший щит. Но единственная.
Я поднимаю глаза на Матвея и осознаю пугающую истину он только что выдал мне безлимитный кредит доверия. А я уже молча его обналичила.
— О чем вы говорили? — спрашивает Мо, когда мы направляемся к выходу.
Черт. Зачем он это спрашивает? Как ответить так, чтобы не выдать себя с потрохами?
— Про Майю. Про театр, — слова выходят сухими и осторожными. — Про давление, слухи... Про аварию.
Я иду по самому краю, филигранно подбирая безопасные формулировки. Формально я не произношу ни одного лживого слова. И всё же я вру. Вру в каждом вдохе, потому что оставляю за скобками главное.
Матвей слушает молча. Не перебивает, не уточняет. Но чем дольше я говорю, тем яснее понимаю: он слышит не только звук моего голоса. Он считывает паузы. Фальшивые интонации. Места, где я слишком аккуратно обхожу углы. И всё равно не останавливает меня.
Когда я заканчиваю, он медленно кивает.
— Ладно, — протягивает он, и это короткое слово вонзается в меня острее любого упрека.
Это доверие, выданное авансом, причиняет боль. Вторая ложь за вечер. Я убеждаю себя, что делаю это ради него. Что правда, сказанная сейчас, разрушит больше, чем спасет.
Мысленно клянусь нам обоим: встреча в «Мариотте» — последняя кость в моем шкафу. Я запру этот скелет на семь замков, а ключи брошу на дно Марианской впадины. Больше никаких тайн. Никаких обходных путей.
Я цепляюсь за эту клятву, как за спасательный круг, и отчаянно прошу только об одном: пусть он не узнает. Пусть не почувствует эту гниль внутри меня. Пусть это «ладно» не окажется началом нашего конца.
В остальном же я готова заплатить любую цену. Только бы он не платил вместе со мной.
Глава 45. Мирослава
Ужин, естественно, откладывается сам собой. И дело не в том, что кусок в горло не лезет. Настроения просто нет. Слишком много всего произошло за один день, и всё, чего действительно хочется, — спрятаться в нашей крепости. Запереться изнутри и сделать вид, что внешнего мира с его ультиматумами и палатами не существует.
— Давай просто… — я запинаюсь, подбирая слова, которые не казались бы фальшивыми. — Закажем что-нибудь. И посмотрим фильм. Или можем что-нибудь приготовить вместе?
Он смотрит на меня секунду. Долгую, тяжелую секунду, в которой я почти физически ощущаю, как он сканирует моё лицо, пытаясь найти там правду. Наконец, Матвей коротко кивает.
— Да, думаю, так будет лучше. Чего бы тебе хотелось?
Я предлагаю свой любимый американский фильм и машинально, просто чтобы заполнить звенящую тишину, добавляю:
— Его лучше смотреть в оригинале.
Впервые за этот бесконечный вечер Матвей смеётся. Он озадаченно чешет затылок, и в этом простом, земном жесте проступает его редкое смущение.
— Мира, мой английский — это катастрофа. Я половину слов путаю с ругательствами, а вторую просто не узнаю. Давай лучше на родном. Без лишних сложностей.
«Без сложностей». Его слова бьют под дых. Он хочет простоты и честности, а я в эту секунду выстраиваю внутри себя лабиринт, из которого нет выхода. Мне хочется упасть ему на грудь, зарыться лицом в футболку, впитывая его терпкий запах с ноткой апельсиновой цедры, и рыдать — долго, беззастенчиво, навзрыд. Кричать, что я боюсь, что Савин — психопат, что у нас осталось всего сорок восемь часов. Хочется, чтобы эта отравляющая дрянь вышла из меня вместе со слезами.
Но я лишь выдавливаю улыбку. Привычную, балетную маску. И продолжаю медленно травиться собственной ложью.
По итогу включаем фильм — ровесник Матвея, «Куда приводят мечты».
Я выбрала его не случайно. Мне жизненно необходимо хоть как-то показать ему, что настоящая любовь способна на всё. Даже на сделку с адом. Даже на невозможное. Я смотрю на экран, но вижу только цифры обратного отсчета. Матвей приобнимает меня, его ладонь — горячая и надежная — лежит на моем плече, и этот контакт сейчас кажется мне почти болезненным. Каждое его прикосновение обжигает виной.