Когда-то, стоя у этих ворот, я разбил ей сердце. Сейчас она — моё. Вернула долг, не забыв про проценты. Квиты, значит? Нихрена же. Ревёт ведь по живому, и её тоже. Одним выстрелом обоих положила, теперь вместе истекаем на этих кожаных сиденьях.
В голове не склеивается. Глядя на этот надрыв, я готов поклясться — она не играет. Такую агонию не отрепетировать перед зеркалом. Но память услужливо подсовывает кадр: она входящая в тот номер. Это противоречие вскрывает череп.
Что это, Мира? Высший пилотаж лицедейства или я чего-то критически не догоняю? Почему ты так ревёшь?
— Выходи, — рявкаю, замерзая в её Северно-Ледовитом. Предсмертная мысль: как такие честные глаза могут так пиздеть?
— Мир, — говорю тише. — Ты сделала свой выбор. Последствия вместе будем разгребать.
— Мо… что мне сделать?
Болит под рёбрами. По-настоящему болит.
— Ничего, — отсекаю. — Пойми, доверие в паре — это фундамент. А ты по нему отбойным молотком прошлась. Там теперь крошево, понимаешь? Строить не на чем.
Сделав вдох поглубже, продолжаю разжёвывать, хоть уверен, что не обязан.
— Нам конец не потому, что ты какая-то не такая. Проблема во мне. Я сдохну, если буду каждую секунду проверять твою правду на вшивость. Ждать, где ты споткнёшься в следующий раз. Я так не смогу. Никогда.
Не двигается. Просто смотрит, и я чувствую, как меня начинает накрывать тошнота от её близости и собственного бессилия. Она не уйдёт. Сама — ни за что. И это хреново: мне приходится выкорчёвывать её из своей жизни вручную.
Вываливаюсь из машины и, обойдя капот, дёргаю дверь. Вжалась в сиденье — маленькая, против меня бессмысленно, но упорно пытается.
Стиснув зубы, вытягиваю из салона, подхватив за плечи. Не брыкается — она просто виснет на мне мёртвым грузом, цепляясь пальцами за куртку, пачкает её слезами. Всем телом принимаю её конвульсии, продолжая тащить к крыльцу.
Силой разжимаю пальцы на своих рукавах. Один за другим. Оставляю её стоять на ступеньках.
А дальше несусь к машине — если задержусь ещё на секунду, пойду на поводу и затащу обратно.
Бью по газам. В зеркале её фигура размазывается в серое пятно.
Тащусь в первую попавшуюся конуру с вывеской «Отель». К себе нельзя по ряду причин. Первая — есть шанс в этом состоянии не добраться. Вторая — чем ближе к центру, тем сильнее руки чешутся отмудохать пидора. С другой стороны, в этот раз она очень даже добровольно своими ножками к нему ушла. Стоит ли из-за этого хоронить свою жизнь? Однозначно нет, а значит, нужно успокоиться.
Ну и третья причина — я, блядь, реально люблю эту лживую предательницу. Если она приедет за мной домой, вряд ли я смогу второй раз так же ровно соскочить.
Глава 48. Мирослава
Распечатанные билеты в Нью-Йорк лежат в ящике комода — между старым театральным поясом и конвертом с наличными.
Подарок, о котором я так и не успела рассказать.
Из театра я ушла с волчьим билетом.
Официальная формулировка — «идеологические разногласия». Универсальная фраза: звучит прилично, работает безотказно и карьеру она убивает быстрее любой травмы.
Ни сцены. Ни гастролей. Ни возврата.
Любая российская площадка — включая Большой — для меня закрыта окончательно. А от звона директорского возмущения в ушах позвякивает вот уже четвёртый день.
Столько же со мной почти не разговаривает дедушка. С того самого дня между нами выросла глухая стена, которую не пробить ни слезами, ни тщательно продуманными оправданиями. Для него моё решение уйти из балета — не просто смена курса. Это сокрушительный удар по чему-то нерушимому. По репутации. По фамилии. По последним крохам веры в своё продолжение.
Изо дня в день он пытается повлиять на меня постоянно вменяя тот факт, что сам привёл меня в балетный класс. Был рядом всегда — от первых стёртых в кровь пальцев до триумфальных показов. Даже на расстоянии.
Вначале я злилась, наговорила гадостей. Обида жгла изнутри: почему Киму можно, а мне нет? Дед не срывался на него так, как на меня. Потом конечно успокоилась, прикинув — он уже лет восемь при каждом удобном случае припоминает брату, что тот — «кретин, продолбавший карьеру». Ким для него стал хроническим разочарованием, привычной занозой, которую дед научился терпеть.
Ещё позже, упорядочив нынешнюю реальность в сознании, до меня дошло. Ким был первой трещиной в его идеальном мире грёз, которую он залатал Матвеем. У меня же дублёра для подобного выпада не оказалось. Теперь оба внука — ходячее напоминание о том, что его мечты ничего не стоят.
Остальные члены семьи просто не понимают, в чём дело. Со стороны всё выглядело благополучно. У меня всё получилось, я любила танцевать, мной гордились, пророчили блестящие годы карьеры.
А я взяла и уничтожила это без комментариев.
Если кто и разочарован во мне сильнее дедушки, то это Матвей. У которого я, видимо, в чёрном списке. Звонки и сообщения остаются без ответа. В квартире он не появляется — так говорят консьержи.
В дедушкин зал мне путь заказан: он ясно дал понять, что «посредников в этом цирке не будет» и что «предателей Родина не прощает».
Кульминацией ментального баланса стало решение отдалиться от Майи, и далось оно мне очень непросто. Я не жгла мосты — просто шаг за шагом свела всё к вежливой необходимости. Лишние связи — лишние уязвимости. Не стоит давать Савину ещё один рычаг.
В итоге я осталась одна. Без близких людей и ориентиров.
Воспоминание о благотворительном вечере накрыло внезапно, сбив с дыхания и с мысли. Желание увидеть Мо ещё раз — хотя бы издалека — стало почти осязаемым. Появилась отчаянная мысль: поймать его там, где он точно будет.
Не умолять. Не оправдываться.
Предложить выход.
Если сегодня я смогу его уговорить и он согласится — для меня это будет не обещанием счастья.
Это будет жест надежды.
Обоюдная борьба.
Попытка сорваться с рельс, по которым нас уже несёт.
Последний шанс.
Перед зеркалом в тёмно-синем платье, идеально подчёркивающем глаза, стоит блеклая копия прежней меня. Красивая холодная снегурочка в тонком шёлке от кутюр. Узкие ленты спадают с плеч, обнажая спину. Обращаю внимание на выдающиеся позвонки. Они торчат пиками, демонстрируя худобу. Я потеряла порядка четырех килограмм на нервной почве. И это не предел.
Собрав нервы по крупицам, завожу себя как ключную куклу, движущуюся исключительно механически, дыша неестественно коротко.
Лишь бы он согласился примерить на себя личину Орфея — пройти этот отрезок, не оборачиваясь, на доверии. Там, на расстоянии от Савина, от всей этой воронки, у нас было бы время. Не на иллюзии — на правду. Главное — там правда перестанет быть опасной. Ну нет же у Савелия карманного всевидящего ока. Уверена, Матвей вспылит, но я смогу его успокоить. Он обязательно примет мою сторону и поймёт. Конечно поймёт. По-другому быть не может.
Глава 49. Мирослава
Холл отеля захлёбывается в светском шуме. Стеклянный звон бокалов, фальшивый смех и этот невыносимый, режущий глаза блеск софитов и бриллиантов.
Взгляд лихорадочно обшаривает зал в поисках Мо, пока не натыкается на знакомый силуэт. Он стоит, монументально заполняя собой пространство: безупречный крой тёмного пиджака подчёркивает разворот широких плеч, лакированные дерби поблёскивают в свете люстр. Ослепительная белизна рубашки бьёт по глазам, резко и почти вызывающе контрастируя с его смуглой кожей.
Память болезненно, до судороги, подсовывает картинку из прошлого: зеркало, короткий взгляд в отражение и рука, поправляющая волосы. Тот самый жест, ставший когда-то моим личным молитвенным ритуалом. И сейчас происходит именно это — ладонь скользит по затылку точь-в-точь как тогда, заставляя сердце пропустить удар.