Мой идеальный. Недосягаемый.
Расстояние между нами сокращается вопреки здравому смыслу. Толпа меценатов превращается в безликий заслон, сквозь который приходится продираться, плечом к плечу, не чувствуя ударов. Тело движется по инерции, послушное какой-то внутренней тяге, которую невозможно заглушить. Шаг. Ещё один. Пока между нами не остаётся ничтожных пять метров — критическая близость, где уже можно различить произнесенные им слова.
И в этот момент на его предплечье ложится женская ладонь.
Маленькие крылья, до этого отчаянно бившиеся в моей груди, начинают стремительно терять оперение. Сначала по одному перу, а потом сразу охапками, осыпаясь серой пылью и оголяя что-то живое, кровоточащее и абсолютно беззащитное. Воздух в «Мариотте» становится слишком плотным, его не получается протолкнуть в лёгкие. Всё это напускное великолепие зала, золото люстр и гул сотен глоток превращаются в невнятный шум, отступая на задний план. Оставляя только этот невыносимый кадр: чужие пальцы на его смокинге. Сколько раз я видела подобную картину? Не счесть. Однако никогда до меня не было настолько больно. С замиранием сердца смотрю, как эта женская рука бесцеремонно ломает мою реальность, оставляя меня за её пределами.
Блондинка в красном платье — эффектная, уверенная в себе. Узнаю в ней второсортную секретутку.
Анастасия — всё время забываю полное ФИО этой профессиональной альпинистки по чужим плечам.
Она что-то вливает ему в ухо, притираясь слишком тесно, слишком привычно. А Мо… Мо не обрывает её, как раньше. Транслирует холодную, ленивую готовность хищника на выгуле. И самое паскудное — он улыбается. Не из приличия, не для протокола. Зубасто. По-настоящему.
К болезненной чечётке в груди подмешивается яд: жгучая, царапающая обида. Мне дышать больно, а у него всё в ажуре, всё по маслу.
Словно считав мои вибрации, Матвей оборачивается. Карий взгляд больно режет. В нём всё разом: узнавание, вековая усталость и какой-то глухой, финальный аккорд. Рождающий в глубине сознания звук, заколачиваемой крышки, под которой заперта моя душа.
Первое желание — раствориться. Выжечь себя из этого зала, из его памяти, из самой реальности. Всё, что планировала, рассыпается в труху. Стереть себя — сейчас кажется единственным здравым выходом.
Но ноги не двигаются. Они вязнут, а моих спасательных буйков для подстраховки, сегодня рядом нет.
Мне кажется, я вижу в его глазах грусть — мельком, на грани воображения. Но он прячет её почти сразу, закрывая лицо непроницаемой маской. И в этот же момент на моей талии смыкается ладонь, липкая влага которой ощущается через тонкий шёлк.
— Увидел тебя и глазам не поверил, — скрипучий голос у самого уха заставляет зубы заныть. — Никак моя пташка потеряла ориентиры?
Его пальцы сжимаются, клеймя своим присутствием.
— Пойдём, засвидетельствуем почтение твоему быку, — цедит психопат, подталкивая меня в спину. — Ты ведь за этим пришла. Помни об осторожности, Мирослава. Помни, кому подчиняешься.
Альпинистка в красном прицеливается в нас коротким, выверенным взглядом и притирается к окаменевшему Матвею теснее, обозначая свою территорию.
Аристов же…
Мой Мо смотрит на меня как на дефектную деталь, которую только что вышвырнули из системы. В его глазах нет пожара или ярости. Там лишь ледяное недоумение и густое, не требующее слов разочарование. Ренегатка. Предательница. Чужачка.
Его брови едва заметно взлетают вверх, и я телепатически чувствую эту немую, хлёсткую интонацию: «какого хуя Мира?»
— Добрый вечер, Матвей… — тянет Савин, галантно обсасывая взятую в плен руку Насти. — А мы тут с Мирочкой решили подойти поздороваться.
О чём он трещит дальше, я не слышу.
Смотрю только на Матвея.
И как это всегда бывает между нами, когда я совершаю немыслимую дичь, — ему не нужны слова. Всё написано на лице: в эту секунду он уже всё решил. Не зная правды. И, что страшнее, — не желая её знать. Потому что картинка сложилась слишком идеально, чтобы копать глубже. Чтобы допускать, что под этим глянцем есть дно. И что оно — двойное.
— Решили культурно прошвырнуться на прощанье, — продолжает Савин. — Мирочка разве не сказала, что через два дня вылет в Штаты?
Пальцы больно давят на рёбра, намекая на то, что в данный момент я должна быть послушной куклой в руках чревовещателя.
— Как интересно… — ровно произносит Матвей. — А театр? Семья?
О «нас» — ни слова.
Потому что больше нет «нас».
Как минимум об этом говорит его сегодняшняя пассия.
— Давно ты решила всё это оставить?
Я вскидываю голову, пытаюсь вытолкнуть хоть слово, но Савин выходит на опережение:
— Мирочка, ты ж говорила, вы лучшие друзья с детства. Чего другу-то не сказала, что ушла из Большого? А про возвращение в Нью-Йорк? Билеты ведь оформлены больше недели назад. Или я испортил сюрприз?
Опускаю глаза на заострённые носки лодочек. Он нарочно тасует факты, чтобы сложилось впечатление, что улетаем мы вместе. Не взаправду же он собирается составить мне компанию…
Меня тошнит. От вранья. От себя. От этих теневых игрищ.
Матвей смотрит на часы, будто ему необходимо срочно оказаться в другом месте.
— Что ж, надеюсь, тот берег, к которому ты так молчаливо гребла всё это время, того стоил, — его голос звучит пугающе мягко. — Будь счастлива, малышка Бу.
Это «Бу» прилетает под дых точнее любого кастета. В нём — всё наше «навсегда», которое он только что пустил в расход. На губах Матвея на мгновение проступает изломанная, чужая улыбка. Он прощается не только со мной, прямо сейчас Мо погребает того человека, который меня любил.
— Пойдём, — добавляет, поворачивая голову к Насте. — Не будем мешать. У нас тоже, кажется, были планы.
Сделав шаг в сторону, он опускает ладонь на поясницу пресс-секретутке.
Поколебавшись, сжимает протянутую Савиным руку чуть крепче и чуть дольше, чем требует этикет.
А потом всё же уходит.
Оставляя меня в лапах монстра, которого я сама же кормлю с рук.
— Молодец, что без сцен, — Савин демонстративно выставляет перед собой трость. — За идиота меня держишь? Или думала, я со своими связями не выясню про второй билет?
Его хищная улыбка мне не нравится. Внутренний страус судорожно ищет песок, а гусыня, наоборот, рвётся вперёд — напомнить, что все эти «связи» вообще-то не его, а папины.
Но я молчу. Потому что умничать с психопатом — это безлимитная контрамарка на американские горки с расшатанной вагонеткой под списание.
— Такой порыв я предвидел, — продолжает он. — Ты плохо понимаешь масштаб моих возможностей.
Вот тут особенно хочется сообщить, что его личный «масштаб», вообще-то заканчивается в районе носа и под ногтями.
Но я и так по пояс в дерьме. Не время углубляться по шею
— Я ушла, — глухо произношу. — Подала заявление. Сказала, что больше не могу выходить на сцену по убеждениям. Предала это огласке. Статья выйдет со дня на день. Неужели этого мало?
Савелий смеется. Легко и весело. Этот звук разрезает тишину, как скальпель — живую ткань.
— Прекрасная формулировка. Универсальная, — он кладет ладони на набалдашник трости, медленно раскрывает пальцы, разглядывая безупречный маникюр. — Но я тут подумал... где гарантии, что ты не взболтнешь лишнего, когда окажешься в привычном кругу? А так... — делает паузу, смакуя момент. — Как там было в мультике? Ах да... «Беги, маленький Симба. Беги. И никогда не возвращайся».
Шок прошибает до костей. Этот мерзавец только что методично отрезал мне путь назад. Совсем.
— Условия будут меняться каждый раз, когда у тебя испортится настроение? — слова вылетают с трудом. — Ты не можешь всерьез запретить мне видеться с семьей. Ты что, собираешься душить меня до самой старости? Зачем тебе это, Савва? Зачем...
Савин медленно поднимает на меня взгляд. В его глазах нет ни капли сочувствия — только холодное, почти исследовательское любопытство.
— Видишь ли, Мирочка, старость — понятие относительное. А вот твоя послушность — величина переменная, — он подается вперед, и от него веет дорогим парфюмом и могильным холодом. — Зачем мне это? Хороший вопрос. Знаешь, почему люди так любят наблюдать за падением балерин? Потому что нет ничего эстетичнее, чем хруст ломающегося идеала.