– Сейчас, – сказал он. – Йодиком смажем…
Через секунду я подпрыгнул от сильного жжения в ране.
– Упс, – сказал Иванов, закрывая пузырёк. – Извините, я рядышком хотел. Подуйте.
Я от растерянности подул в пространство перед собой. Иванов склеил края моего пореза полоской чёрной изоленты.
– Профессор… – пробормотал я. – А полотенца не дадите?
Иванов сделал вид, что осматривается вокруг.
– Даже не знаю, чем вам помочь. Ну, пойдёмте наверх. Там должно быть теплее.
Я кое-как вытерся своей футболкой и, прихватив с собой ком одежды и ботинки, пошёл за ним. Я всё ещё дрожал, когда на лестнице Иванов обернулся ко мне и спросил:
– А вы себя как, собственно, чувствуете? Вы должны были прилично эликсира наглотаться.
Его фигура неясно маячила надо мной и расплывалась в тумане. Мне показалось на мгновение, что я уже стоял раньше на этой лестнице, так же дотрагивался до стены, удивляясь её нереальности, и хватался за уползающие перила.
– Нормально чувствую, – ответил я. – Голова только кружится. А вообще паршиво вы планируете эксперименты.
Добравшись до своего кресла, я плюхнулся в него и закрыл глаза.
– Так, – сказал Иванов, садясь напротив. – Раз вы всё равно будете сохнуть, давайте немного продолжим. Надеюсь, полученная вами доза препарата достаточна. Расслабьтесь.
– А фена у вас нет? – спросил я, не открывая глаз.
– Нет, – ответил Иванов. – Давайте не будем думать о том, что происходит сейчас и здесь. Представьте себе, что вы идёте, скажем, по улице. Рядом никого нет. Просто город. Попробуйте представить и описать, что вы видите.
Я вздохнул. Мне не хотелось ничего представлять.
– Я иду медленно, – сказал я. – Мне холодно…
– Меня интересует ваше визуальное восприятие, – сказал Иванов.
– Я дрожу, – продолжал я. – Мне хочется есть. Живот болит. Сильно, справа.
– Что вы видите? – настаивал Иванов.
– Темно, – сказал я. – Жёлтая виолончель. Жёлтая виолончель…
– Что ещё за виолончель?
– Я иду к мусорным бакам, – сказал я.
– Вы видите какие-нибудь надписи? – спросил Иванов. – Можете прочитать?
– Вывоз мусора, – сказал я. – С восьми ноль-ноль…
Я иду по хмурому, плохо освещённому двору. Слева вверху покачивается голубой огрызок луны.
– Очки, – бормочу я. – Это многое объясняет…
На самом-то деле, это ничего не объясняет. От того, что человек потерял очки, мир не становится синим. Да и дымка, витающая вокруг меня – не просто отсутствие резкости. Вот, предположим, захочу я прочитать табличку на том мусорном контейнере, что стоит метров за пятьдесят от меня – я же вполне спокойно смогу это сделать. Мне достаточно захотеть, и дымка рассеивается. Буквы и цифры чёткие, словно находятся рядом и хорошо освещены. «Вывоз мусора с 8-00».
Как же тяжело ковылять к этим бакам. Тряпки на ногах поистёрлись, одна почти свалилась. Горло режет так, что больно не только глотать, но и дышать. А глотать всё равно нечего, кроме собственной слюны. Я вспоминаю огрызок батона, оставленный мной так недавно на остановке. Его можно было оттереть от грязи и съесть. Да что там – я бы сейчас и блевотину саму съел с удовольствием. В животе жжёт. Ноги заплетаются. Так вот почему я иду к мусорным бакам – в них может быть еда. Сейчас же люди часто так делают. Купят, скажем, две палки колбасы, не подумав. А потом понимают, что им нужна только одна. И вторую выбрасывают на помойку. Или притащат домой сыр зелёный, а потом вспоминают, что он им под цвет обоев не подходит…
Я хватаюсь рукой за край бака. Кружится голова. Пытаюсь вытащить верхний пакет с мусором. Он рвётся. Пустые бутылки. Памперсы. Упаковка от колготок. Не то. Отбрасываю пакет. Следующий. Завязан. Пальцы трясутся. Хорошо, что ногти корявые и длинные. Рву пакет. О! Это же картофельные очистки! Сую в рот, жую. На зубах скрипит песок. Баночка из-под детского питания. На стенках осталось чуть-чуть. Пальцем выковыриваю сиреневое пюре вместе с зелёной плесенью, ем. У меня пир. Отодвигаю пакет и вижу потёртый, смятый ботинок. Надо же, какая удача! А вот и второй. Откапываю оба, осматриваю. Грязные, форму потеряли, вот здесь чуть надорвана подошва, но в целом ботинки вполне нормальные. Размер, похоже, мой или чуть больше.
Справа от меня раздаётся шуршащий звук. Крыса? Звук повторяется. Нет. Это чья-то речь. Невнятная, шепелявая.
– Жолодой шеложек, – доносится до меня. Я поворачиваю голову. В паре метров, у дальнего из баков, возвышается причудливая фигура. Она напоминает очень высокого человека. Метра два ростом, не меньше. Он космат, лицо всё покрыто бородой, из которой торчат ещё и ужасающие, длинные, свисающие усы. Огромные выпуклые глаза сверкают в темноте.