Справа до моего слуха донеслось слабое шевеление. Я поморщился, вспомнив про Левина. Подошёл к его кабинету. Там было разломано и раскидано то, что можно было разломать и раскидать за пятнадцать минут, то есть практически всё. Первое, что бросилось мне в глаза – расколотая пополам крышка письменного стола, прогнувшаяся в форме латинской V. По полу были разбросаны бумаги из раскрытого и выпотрошенного сейфа, который лежал на боку возле принтера с разбитой верхней крышкой. Я нагнулся и подобрал с пола серо-голубую книжечку, показавшуюся знакомой. Это была моя трудовая книжка.
– Как хорошо, что ты здесь, – услышал я из дальнего угла. – Они мне сломали что-то. Кажется, рёбрышко. И ножку, – Левин всхлипнул.
Я обогнул стол, который преграждал дорогу, и увидел его. Он полулежал на полу, прислонённый затылком к стене, и являл собой настолько нелепое зрелище, что я чуть не рассмеялся.
Левую сторону лица занимал один сплошной кровоподтёк, отчего лицо становилось похоже на маску клоуна. Глаз припух, и мне казалось, будто Левин мне подмигивает. Пиджак и рубашка, выехавшая из штанов, задрались к шее. Рубашка была тоже выпачкана тёмно-красным. Ноги торчали в разные стороны, тоненькие, как спички, и его поза напоминала мне то, как обычно изображают детских кукол в букварях. Ступня правой ноги была вывернута неестественно, и это выглядело кокетливым жестом.
– Вызови «скорую», – сказал он. – Кажется, я телефончик уронил куда-то.
Я раскрыл свою трудовую, приблизился к нему и протянул:
– Я уволиться хочу. Прямо сейчас.
Он заморгал правым, здоровым глазом:
– Плохенько мне. Вызови «скорую».
Я подобрал с пола ручку и, приложив к трудовой книжке, ткнул Левину под нос:
– Я увольняюсь. Пиши.
– Это же приказик надо выпустить, – заныл Левин. – Я же не смогу.
– Наплевать на приказ, – сказал я. – Всё равно всё сгорит.
Левин встрепенулся:
– Сгорит?
Похоже, до него только сейчас дошло, почему пахнет палёным.
– Помоги, – заверещал он. – У меня ножка… Помоги встать.
Я молчал.
Он смотрел на меня жалобно ещё секунд пять, потом вырвал из моей руки трудовую и, положив на бедро левой ноги, накорябал что-то.
– Ещё печать нужна, – сказал он. – В столе.
Я отломил часть крышки стола, достал из ящика печать со штемпельной подушкой и оставил оттиск на записи. Потом поискал глазами на полу и увидел левинский «Айфон». Подвинул к нему ногой.
– Вызывай свою скорую, – сказал я и направился к выходу из офиса. Зашёл в класс, где оставил рюкзак. Сунул трудовую книжку в его внутренний карман, застегнул, повесил рюкзак на плечо. Постоял мгновение возле выломанной двери, подумал, потом всё-таки вошёл в офис.
Огонь уже прогрыз гипсокартонную перегородку и жевал её, словно бумагу. Левин сидел в той же позе, дрожащей рукой всё ещё пытаясь разблокировать свой телефон. Я нагнулся над ним, ухватил под мышку, попробовал поднять.
– Ай! – он скорчился и вцепился в мою руку. Потом привстал и навалился на меня.
– Пошли.
Он был тяжёлым и неуклюжим. Похоже, в груди у него болело, поскольку он непрерывно охал и стискивал моё плечо. Я тащил его к лестнице, потом вниз. Когда я опустил его на ступени у входа, силы мои закончились.
– Дурак ты, Жора, – сказал я, пытаясь отдышаться. – Если у тебя есть «Ленд-Ровер», чего ты на нём на работу не ездишь? Или стыдно?
– Так ведь нужна же машинка-то, – забормотал он. – Я же и купил, потому что престижненько… Клиентики должны видеть…
Я отобрал у него «Айфон», набрал номер «скорой». Назвал адрес.
– Приезжайте скорее, пожалуйста. Тут человек раненый. Нет, я не родственник.
Я вернул телефон Левину, который всё ещё что-то мне объяснял.
– Прощай, Жора. Сейчас тебя спасут.
– А они точно приедут? – заволновался он. – У меня кровушка…
– Разберись как-нибудь сам, – сказал я и зашагал к калитке. В первые секунды я почувствовал облегчение. Можно было бесконечно ждать, когда у Левина проснётся совесть, и он выплатит зарплату. А теперь всё становилось на свои места. Теперь я был свободен. Все дороги открылись передо мной.
Но через минуту или две, когда я шёл по вечерней улице, окружённый горящими окнами и праздношатающимися подвыпившими гражданами, у которых, в отличие от меня, был обычный вечер пятницы, мне вдруг стало тоскливо. Я не мог толком сам себе этого объяснить. Вроде бы это было не из-за Жупанова с его квартплатой. И не из-за Иванова, опытов которого я не понимал и боялся. И не из-за погибшего Элемента, которого было жаль, но при этом я всё же считал его всего лишь программой. И вроде бы даже не из-за того, что я оказался безработным. Тогда из-за чего?