– Ботинки сними.
В коридоре темно. Могу разглядеть только её блестящие глаза и мокрую куртку, которая она снимает и вешает на гвоздь в стене. Я стаскиваю ботинки. Она помогает мне сбросить пуховик. Потом мы двигаемся дальше.
– Садись.
Я чувствую под собой диван. Включается свет. Всё вокруг ярко-зелёное, я жмурю глаза.
– Раздевайся. Ты мокрый весь. У меня одежды твоего размера нет. Так что под одеяло.
Стаскиваю свитер, футболку, джинсы. Она смотрит. Наверно, надо бы стесняться. Отчего-то не стесняюсь. Может, потому, что меня начинает трясти ещё сильнее. Хотя в помещении, кажется, тепло.
– Ты чего весь в ранах? – спрашивает она. – Ложись, ложись. У тебя температура, похоже. Дрался, что ли?
– Да, – отвечаю я. – И дрался тоже. Но вообще не уверен.
Опускаюсь на подложенную подушку. Морщусь от боли в животе.
– Болит что-то?
– Живот. Тут.
Она снимает шапку. Стриженая коротко, почти под машинку. Лицо необычное. Никак не поймаю его в фокус. Пожалуй, симпатичное. Острый нос, слегка загнутый вниз кончик. Глаза посажены глубоко. На вид трудно сказать, сколько ей лет. Она сейчас в чёрной футболке с логотипом какой-то группы. Мышцы впечатляют.
– Так больно? – я чувствую на животе её холодную руку.
– Нет.
– А так?
– Нет.
Она вдавливает свои пальцы глубоко в мой живот. Внизу, справа. Резко отпускает.
– А так?
– Нет.
– Ну ладно. Похоже, всё не так плохо.
Она накрывает меня толстым ватным одеялом в чистом голубом пододеяльнике.
– Лежи пока. Сейчас.
Гляжу в потолок. Пытаюсь согреться. Там, под потолком, что-то висит. Кажется, штаны. Внезапно чувствую у себя под мышкой холодный предмет. Градусник, что ли? Ко рту приближается ложка голубой жидкости.
– Выпей.
– Это что? – спрашиваю я. – Эликсир?
Замечаю, как она хмурится.
– Какой ещё эликсир? Альмагель. Для живота.
Я выпиваю жидкость. Вкус приятный.
– Тебя как зовут? – спрашивает она, присаживаясь на стул.
– Не знаю, – отвечаю я. – Я ещё не успел вспомнить. А тебя?
– Вера.
Синие пятна перед глазами всё плавают, затрудняя попытки рассмотреть обстановку. Но штаны надо мной – это факт. Под мышкой пищит.
– Ел давно? – спрашивает она, прикладывая руку мне ко лбу.
– Не помню, – говорю я. – Но давно.
Ловлю её взгляд. Глаза серо-голубые. Нет, наверно, просто серые, а синева – это у меня в глазах.
– Градусник давай.
Я достаю градусник. Только не вылезать из-под одеяла. И так дрожу. Замечаю цифры «39.8».
– Ясно, – голос у неё спокойный. – Надо сбивать. Сейчас.
Стараюсь укутываться плотнее. Но она через мгновение приподнимает меня и подносит стакан с водой. Вкладывает в рот таблетку. Я с трудом проглатываю. Запиваю. Я откидываюсь назад. Снова всё плывёт. Слышу своё хриплое дыхание. Кашляю. Пытаюсь повернуться на бок, чтобы легче было кашлять.
Она уходит куда-то. Я лежу под одеялом и всё ещё трясусь. Ловлю себя на мысли, что с этой странной девушкой может получиться так же, как и с королём бомжей. Да нет. Нет. Она не такая.
Она возвращается. Снова садится на стул.
– Спасибо, – говорю я.
Она молча смотрит на меня, покачиваясь сверху. Я не понимаю выражения её лица. Спокойное, отстранённое. Нет, понимаю. Как можно относиться к бомжу, которого притащила домой?
– А это у тебя из окна такая музыка играла? – спрашиваю я.
– Какая?
– Тада-тада-тада, – хриплю, как могу.
– А, да, – она чуть улыбается. – У меня. Разве слышно? Я очень тихо пускаю по ночам. Я под это на тренажёре занимаюсь. Не люблю наушники.
– Я слышал. Что это? Знакомое, но вспомнить не могу.
– Много болтаешь для такого горла, – она встаёт. – Это Джорджио Мородер. Тема Ирен.
Она снова выходит на кухню. Я лежу, чувствуя, что дрожь ушла. Кажется, наконец, согрелся. Какое это чудесное ощущение… Мородер. Знакомо. Это из фильма какого-то старого. Да, помню. Точно. Там и другие мелодии были.
Вера снова садится рядом, в руках тарелка. На ней небольшая горка голубого риса.
– Съешь, – говорит она. Держит тарелку возле кровати.
Я чуть приподнимаюсь. Беру ложку. Зачерпываю. Отправляю в рот. Ещё. Ещё. Всё, больше нету. Возвращаюсь на подушку. Тарелка уезжает в синеву.
– А я думал, ты мутант, – бормочу я.
Свет выключается.