– Я тебя люблю, – говорю я и обнимаю её за талию. Она оборачивается ко мне. Я не могу удержаться. Мои губы приближаются к её губам. Меня охватывает волнение. Прикосновение её губ – мягких, тёплых, гладких. Мои руки гладят её спину.
– Почему ты смеёшься? – спрашиваю я, замечая, как расплываются её губы в улыбке.
– Просто ты уже говорил мне это пару дней назад. Ладно. Пусть у тебя снова будет первый раз.
Она целует меня. Её сильные руки обхватывают меня и крепко прижимают к себе. Белый свет. Белый. Я успеваю почувствовать сожаление.
Ёжась под тонким покрывалом, я пытался спрятаться от сквозняка. Казалось, что я нахожусь в аэродинамической трубе, и волоски на моей коже шевелились, показывая направление воздушных потоков. Сходство усиливалось ещё и потому, что общажная комнатушка была высокой и узкой, словно щель в бетоне огромного холодного здания. Должно быть, так выглядели бойницы в крепостях во времена Владимира Красное Солнышко, где сидели с пулемётами янычары и поливали всех свинцом: тра-та-та, тра-та-та. Я сонно попробовал натянуть покрывало на плечи, но заледеневшая нога застряла в дыре и окончательно запуталась. Порыв ветра заставил стёкла в окне громко задребезжать. Я потянул покрывало сильнее и услышал треск рвущейся ткани, после чего безуспешно подёргал несколько раз ногой и понял, что окончательно проснулся.
Я сел на кровати, попытался глотнуть. Стенки горла резала боль, а на языке я чувствовал толстый слой налёта. Я высвободил ногу из плена, отбросив клетчатый зелёно-жёлтый потрёпанный плед на стол.
Я ощущал себя наполовину между серой реальностью и приятным, но ледяным сном. Я двигался к окну на цыпочках и очень быстро, поскольку холодный пол заставлял босые ноги содрогаться. Eдва сунув руку под подоконник, я подтвердил свои опасения. Потайной металлический ящик, играющий роль форточки, был выдвинут, и из него струился влажный холодный воздух. Я схватился за недоступную моему взгляду шарообразную ручку и закрыл форточку.
– Паша, блин! – сказал я громко. – Тебе опять душно, что ли?
Паша, замотанный с головой в простыню, раскидал по кровати длиннющие руки и ноги. Одна нога, обутая в тапок, свисала до пола. Он не реагировал на моё возмущение, и я сделал вывод, что он спит. Он всегда спал крепко, сукин сын.
Я двинулся в обратный тернистый путь к кровати, опустился на её край, отчего кровать чуть не перевернулась благодаря своей дурацкой конструкции, позаимствованной у ваньки-встаньки, и надел очки. На полу валялся пыльный бесформенный комочек, в котором я узнал свой носок. Встряхнув, я натянул его на левую ногу и поискал взглядом второй. Не нашёл и подумал, что это вызывает некоторые трудности, поскольку больше ни одной хотя бы относительно чистой пары у меня не было. Отложив решение вопроса на потом, я влез в джинсы, нащупал ногами тапки и вышел из комнаты.
Дверь блока оказалась распахнутой настежь, создавая дополнительную причину сквозняка. Я захлопнул её и прошёл в ванную. Пустил горячую воду. Наклонился над раковиной, сунул в обжигающую струю руки, побрызгал на лицо. Ух, хорошо.
Стараясь разглядеть в малюсеньком зеркальце, прилепленном на стенку с помощью пластилина, своё лицо, я брился тупым лезвием, больше для порядка, чем из необходимости. Никогда не понимал, какая разница, как человек выглядит. Ну, торчали у меня спутанные волосы во все стороны, ну, рожа была колючей и заспанной, ну и что? Я взглянул на стоящую в стаканчике на раковине зубную щётку и решил, что зубы чистить не буду, поскольку не видел смысла. Если к зубам прилипли частички еды, это не должно никого удивлять, ведь зубы как раз и предназначены для пережёвывания пищи. Я зевнул.
Вернувшись в комнату, я проверил, что в чайнике есть вода, и включил его. Надо было согреться. Почему, интересно, топят в общаге по графику, а не когда холодно? Мало ли, что стоял июнь. На улице было чуть выше нуля, сыро и мерзко.
Внезапно Паша на своей койке у окна подпрыгнул, сел и замахал руками, выпутывая голову из простыни.
– А! – сказал он.
– Ты чего? – спросил я спокойно.
Он взглянул на меня, словно сомнамбула, хотя я и не знал толком, что это слово означает. Должно быть, у сомнамбулы был именно такой взгляд – сонный, бесцветный и бессмысленный.
– Сон приснился, – промямлил Паша. – Представляешь, мои внутренние органы взбунтовались и убежали. Я за ними гнался, гнался, а потом они на меня набросились. Печень и мозг я молотком прибил, а вот сердце сильно покусало. И кишечник этот чуть не придушил, – он с омерзением отбросил простыню.
– Сердце покусало? – усомнился я.
– Ты знаешь, какие у него челюсти были? Прямо акула, а не сердце, – Паша тряхнул головой и снова откинулся на подушку. – Сколько времени?