Я, взрослая, думаю: «Как я могла забыть их – эти туфельки?»
Воспоминание – первый день в новой школе, внутри все сжалось. Я иду в школу, в новую школу, в новый класс.
Одноклассники встретили меня холодом. Мои ожидания «найти новых друзей», как говорила мама, разбились о стену холодного равнодушия. Ехидное шушуканье девочек, колкие смешки мальчишек, и лишь первая парта у стола учительницы, казавшейся оазисом доброжелательности, маячила призрачной надеждой.
На уроках я тянула руку, силясь показать, какая я умная, какая хорошая девочка. Ведь с хорошими дружат, разве нет? Я так думала. Нарисовала лошадку, вложив в нее все свои детские мечты. Вуаля! Пятерка! Но тщетно. Весь день – ни одного слова, ни одного взгляда, ни одного жеста участия. Обида жгла изнутри, а непонимание происходящего только усиливало боль. Хотелось лишь одного – дождаться маму. Она-то знает, какая я на самом деле!
И вот, когда отчаяние уже готово было захлестнуть меня, ко мне подошла девочка. Сердце ёкнуло, глаза загорелись робкой надеждой. Пусть один друг, но все же…
– Привет, – сказала она.
– Привет, – ответила я слишком оживленно, слишком громко, – я Ксюша!
– Я знаю, что ты К-с-ю-ш-а, – протянула девочка с неприятной ухмылкой. Тревожный звоночек прозвенел в голове, но детская вера отчаянно цеплялась за соломинку надежды.
– Я тут хотела тебе сказать… и не только я, – она обвела взглядом невидимую мне группу поддержки, – что вот эти твои туфли… совершенно тебе не идут! Серые мышки не носят желтые туфли! Сними их!
С этими словами она, хохоча, убежала к девочкам, прятавшимся до этого момента в тени. Теперь их смех, злой и насмешливый, эхом отдавался в моих ушах. Обидно!
Я встала, взяла свой портфель и пошла на улицу ждать маму. На улице накрапывал дождь, но мне было все равно. Слезы предательски капали из глаз, я стояла и думала: «Почему так всё сложилось! Я же хорошая, а разве это не повод подружиться? И гадостей не говорила, я просто пришла сегодня первый день». Эти мысли крутились в голове, и тут мой взгляд упал на мои желтые туфельки, они, как и утром, «улыбались мне», говоря: «Ты особенная, мы тебя любим!»
– Вот она, причина! – пронзила мысль. – Они виноваты! Не будь их, меня бы приняли! Злость толкнула сорвать их с ног и швырнуть в грязь, но туфли были новые, дорогие. Уничтожить их совсем – немыслимо. Тогда я, обутая, вскочила в клумбу и безумно принялась пачкать их сияющую желтизну. Крупные слезы стекали по лицу, рукав серой кофты не успевал их вытирать, но я продолжала своё «грязное» мщение.
Когда я закончила, лишь мои всхлипы нарушали тишину. Я оглядела себя, словно незнакомку. Все та же: серое, еще не обжитое платьице, мышиного оттенка кофточка, тугие косы, тяжелым бременем лежащие на плечах, и некогда желтевшие, а теперь поблекшие, заляпанные грязью туфли.
Дело сделано!
«Пусть я стану тенью, как все! Зачем этот вызов, зачем привлекать внимание, когда за дружбу приходится платить собственной уникальностью? Я же умная, я правильная, я справлюсь, если стану незаметной…»
Я смотрела на призрак себя прежней, и слезы градом катились по щекам. То роковое решение, принятое под гнетом несправедливости и угрюмого, чуждого мира, безжалостно задушило робкий росток, пробивавшийся в моей неокрепшей душе – хрупкий огонек уверенности, маленький, но такой яркий желтый огонь.
Утерев слезы, я, взрослая, подумала: «Да, я перестала выделяться, но стала ли я от этого жить ярче, лучше? Нет. Как это всегда бывает, живой росток пробьётся даже через толщу асфальта. Страх осуждения и зависимости от чужого мнения грузом давит на меня всю мою жизнь».
Я смотрела на себя, будто в зеркало, и все стало ясно, как белый день.
Мое спасение – это юмор и творчество! Индивидуальность никуда не делась, измениться полностью невозможно, да и не нужно! Главное – принять себя! Пора что-то менять!
Маленькая Ксюша посмотрела прямо мне в глаза, и я ей прошептала одними губами: «Ты справишься, Ксюша, не весь мир серый, просто найди свой мир!»
Ксюша кивнула! И тут она увидела маму, она побежала ей на встречу!
– Мамочка, прости, я запачкала свои туфельки! Я их помою, обещаю!– Как прошел твой день? – спросила мама.