Барнаво прочел рассказ и сказал:
— Из этого надо было делать роман, мой мальчик. Ты поскупился.
— Всё впереди, — сказал Жюль. — Будут у нас и романы.
— Давайте новый рассказ — такими словами встретил Пьер Шевалье Жюля осенью пятьдесят пятого года. — Если теперь вы замолчите и тем обманете ожидания публики, то это будет классической глупостью и преступлением. Что такой скучный?
— Мне надоели рассказы. Дайте тему для романа.
— Вам давать тему для романа! Вам, ученому, физику, геологу, астроному, воздухоплавателю, фантазеру, мечтателю!..
— Бедняку, не евшему со вчерашнего утра, — добавил Жюль. — Впрочем, я пришел не за темой, а за деньгами. Читатель сыт, автор голоден. У автора семья — Барнаво, Иньяр, — я прежде всего должен позаботиться о них.
— Пишите рассказы!
Жюль преувеличивал: он не голодал, но обедал все же через день. Его пальто износилось, шляпа выцвела. Ежедневно с двенадцати до пяти он работал в читальном зале Национальной библиотеки. Несколько раз встречался на улице с Жанной и, стыдясь своей бедности, опускал глаза и проходил мимо, делая вид, что не узнал своего старого друга. Жанна догадывалась о его невзгодах. Маленький уголек нежности тлел в ее сердце, но не было того ветра, который раздул бы этот уголек. Жанна осмотрительно не ходила по тем дорогам, где разгуливали такие ветерки; Жанна была богата, молода, хороша собою, — у нее было всё и чего-то всё-таки недоставало. Ей очень хотелось помочь другу своей юности — хотя бы ради того, чтобы всегда помнить: где-то есть такой ветерок, который…
Фирма «Глобус» печатала маленькие книжечки, посвященные истории французских городов. Жанна как-то сказала Жюлю, что лучше его никто не знает Нанта, а потому именно он, Жюль Верн, должен писать об этом городе. В редакции «Глобуса» с Жюлем заключили договор, выдали немного денег. Спустя три недели Жюль написал сто двадцать страниц — всё, что он знал о своем родном городе, всё, что любил и помнил. За ответом нужно было прийти дней через десять.
— Твоя рукопись о Нанте нравится всем, — сказала Жанна, случайно встретившись с Жюлем в Люксембургском саду. — Месяца два-три ты будешь жить очень хорошо.
Жюль улыбнулся.
— А твой муж? — спросил он. — Ему тоже нравится моя история Нанта? Для того чтобы написать сто двадцать страниц, мне пришлось не спать ночами и клевать носом днем…
— Мой муж прочел рукопись и сказал: «Этот человек может и должен писать».
— Значит, мой Нант ему не понравился, — огорченно произнес Жюль. — Когда нам что-нибудь нравится, мы прямо говорим: «Как хорошо!»
— Завтра ты можешь получить деньги, — утешила Жанна.
— Довольно об этом, — махнул рукою Жюль. — Посиди со мною, Жанна! Разреши смотреть на тебя! Как ты хороша? Понимает ли твой муж, каким сокровищем он владеет? Любишь ли ты его?
— Я его уважаю, — ответила Жанна.
— Мне очень жаль тебя, и так и надо твоему мужу! — весело рассмеялся Жюль. — Не сердись, Жанна, — я вообразил, что мы сидим на набережной в Нанте и ты любишь меня. Хочешь, я посвящу тебе мою историю? Я напишу: «Дорогой Жанне на память о юности, которая не возвратится…»
— Я очень уважаю моего мужа, — проговорила Жанна.
— Бедный муж! Бедная Жанна! — сказал Жюль.
На следующий день он получил немного денег.
Прошло два месяца. В магазинах появились в продаже первые книжечки — коротенькие истории Ниццы, Амьена и Нанта. Автором истории Нанта был Луи Эстонье…
— Странно, загадочно, — жаловался Жюль Барнаво. — Я получил сполна деньги за мой Нант, я правил корректуру, но моей рукописи предпочли другую. Она хуже моей, прости за нескромность, — в книжке Эстонье упущено много интересных фактов, многое изложено скучно. Очень плохая книжка. В чем тут дело?
Барнаво долго молчал, пожимая плечами и барабаня пальцами по столу. Наконец он ответил:
— Дело, по-моему, в том, что хозяин «Глобуса» — муж Жанны, а этот муж приходится, как мне известно, двоюродным братом Луи Эстонье. Этому человеку деньги не нужны, ему нужна слава. Тебе нужны деньги, ты хорошо знаешь, что слава уже идет к тебе, она уже надевает самое лучшее свое платье. Деньги ты получил. Муж Жанны из тех людей, которые считают, что деньгами можно закрыть рот, а славой прибавить мозгов там, где их маловато. Погоди, мальчик, вот станешь богатым, и у тебя сразу заведутся друзья, — их приведет к тебе Жанна, и вот тогда ты можешь всё разузнать! Только тогда. Сегодня смирись, черт с ними!
Жюль увидел Жанну спустя несколько дней и спросил, почему так случилось с книжечкой о Нанте. Жанна сказала что-то о связях Луи Эстонье, о том, что рукопись его была предложена «Глобусу» одним из членов правительства, что сам министр финансов…
«Вот она, тема для большого романа», — подумал Жюль, забывая, что на подобные темы превосходно писал великий Бальзак.
После этого некрасивого случая с историей Нанта Жанна отправила Жюлю с посыльным двести франков. В записке, приложенной к деньгам, Жанна написала: «Я богата и люблю литературу. Вы бедны, Жюль Верн, от этого страдает Ваша литература, которую Вам надо беречь. Цветы, что я посылаю Вам, это для души и глаза. Деньги — для того, чтобы не высыхали чернила Ваши. Когда Вы станете богатым, Вы отдадите мне эти деньги. Ваша поклонница — Парижская Дама».
Жюль догадался, от кого цветы и деньги.
На следующий день к Жанне пришел посыльный с письмом; к нему были приложены двести франков.
«Благодарю Вас, богатая Парижская Дама! — читала Жанна. — Я не могу воспользоваться Вашими деньгами: они жгут мне руки, марают воображение мое, когда я думаю о Вас. Мой счастливый день не за горами. Ваши цветы к тому времени увянут, но те, которые я принесу Вам, будут самыми прекрасными из всех, какие только есть на этом хорошем, единственно пригодном для преодоления трудностей, свете. Почтительно — Жюль Верн».
Глава пятнадцатая
Фантазия опережает науку
Осенью пятьдесят пятого года Франция Наполеона III праздновала победу над николаевской Россией. Мир еще не был подписан, моряки Франции рассказывали невероятные истории о героизме русских. Осада Севастополя стала популярной темой среди французских рабочих, солдат и крестьян. Победители благоговели перед побежденными. Интерес ко всему русскому стал необычайно велик и продолжителен. В рабочих кварталах открыто звучали русские песни. Замечательный французский писатель Проспер Мериме переводил на язык своей родины сочинения Пушкина и Гоголя.
Буржуазная Франция открыла салоны и принялась веселиться, декламировать и ежедневно пускать блестящие фейерверки. Театры потребовали от своих поставщиков: «Дайте нам оперетку, пустой развлекательный водевиль и такую песенку, в которой было бы поменьше смысла и побольше чепухи». Журналы печатали анекдоты и смесь, газеты ежедневно давали по одной главе уголовного романа.
Гюго жил в изгнании. Мопассану только что исполнилось пять лет. Тридцатичетырехлетний Флобер трудился над «Мадам Бовари». Пятнадцатилетний Доде корпел над учебниками. Эмилю Золя исполнилось пятнадцать лет, и он уже подумывал о завоевании Парижа. Бальзака и Стендаля не было в живых. Анатоль Франс ходил в школу.
Жюль получил несколько приглашений от «председателей» литературных салонов. Однажды он вспомнил, что ему только двадцать семь лет, хотя он и чувствовал себя безмерно усталым, разбитым суетой и мытарствами. Не так давно, проснувшись поздно утром после ночной работы, он увидел перед собою целый рой неподвижно застывших в воздухе мушек. Он шире раскрыл глаза — мушки дрогнули и сдвинулись с места, превратившись в нечто похожее на сетку. Жюль испуганно протер глаза. Сетка стала плотнее. Похолодев от ужаса, Жюль позвал Иньяра.
— Я, кажется, слепну, — сказал он ему. — Я гляжу на тебя сквозь вуаль. Черт знает что такое!
— Переутомление — вот что это такое, — участливо проговорил Иньяр. — Со мною бывали такие штуки.