Поль поймал укоризненный взгляд брата и, мучительно желая чихнуть только один раз, расчихался до слёз и стона. Пьер Верн смотрел на сыновей своих с едва заметной улыбкой. Жюль облегчённо вздохнул, когда на носу у отца увидел очки, а в руках трубку: добрый знак. Очки на носу — это длительная беседа без нотаций. Трубка в руках — это очень приятная беседа с благополучным концом. Если бы знать, от кого письмо, тогда можно было бы решать задачу, не заглядывая в ответ.
— Ещё раз прошу тебя садиться, — сказал отец. — Я хочу поговорить с тобой, и по весьма серьёзному делу. Садись, Жюль! Вот сюда, в это кресло.
Жюль только пожал плечами и остался стоять, разглядывая бронзовый бюст Наполеона на столе между огромными чернильницами. Отец смотрел на сына. В доме было тихо. Молчание отца действовало на Жюля гипнотически. Если письмо от Жанны — это не так страшно; если письмо из Парижа по поводу пьесы, то и это не страшно, но если письмо от торговой фирмы «Глобус» — это уже нехорошо.
— Пришло письмо на твоё имя, — начал отец. — Ещё раз прошу тебя сесть в это кресло. Спасибо. Гм… На конверте под адресом я прочёл следующее: «В случае ненахождения адресата вернуть по адресу: Париж, улица Мира, торговая фирма “Глобус”». В момент получения письма адресата на месте не оказалось, поэтому я и вскрыл конверт.
— Я никуда не уезжал, ябыл дома, — сказал Жюль.
— Ты был в Нантском лицее, друг мой, — спокойно произнёс отец. — Лицей, где ты учишься, и дом — разные вещи, различные понятия. Письмо пришло в твоё отсутствие, адресата на месте не оказалось, оно попало в мои руки. Следовательно…
— Позволь перебить, папа, — неспокойно, нервничая, сказал Жюль. — Если послушать тебя, то выходит, что я имею право вскрывать и твои письма, когда они приходят в твоё отсутствие!
— Юридически ты имеешь на это право, если на конверте стоит просьба: вернуть по адресу. Но, прежде чем вернуть, надо узнать, в чём дело. И ещё: существует закон, ему уже сотни лет, говорящий о том, что не сын воспитывает отца, а наоборот. Что ты можешь сказать по этому поводу?
— Ничего, папа, кроме одного, а именно: закон — препротивная штука, он напоминает флюгарку на нашей крыше.
— На нашей крыше? — Отец привстал, — Точность, мой друг, точность! Великая вещь — точность! На нашей крыше — это одно, на крыше нашего дома — совсем другое. Закон не флюгарка, он компас. Повтори!
— Флюгарка на крыше нашего дома, — невыразительно, но упрямо произнёс Жюль.
Пьер Верн рывком снял очки и положил их на стол.
— Ты принимаешь меня за Анри де Ляфосса, Жюль, — совсем несердито произнёс Верн. — Я очень ценю в тебе живость воображения и чувство юмора, но мне не нравится та настойчивость, с которой ты воспитываешь в себе и эту живость и это чувство. Нехорошо, Жюль, очень нехорошо!
Жюль, очень любивший отца, всегда пугался, когда видел его без очков. Серые, пронзительные глаза, лишённые стеклянного прикрытия, становились острыми и проникающими в самую душу — без жалости и снисхождения. Пьер Верн в очках — это был отец Жюля, Поля и их сестёр, добрый, отзывчивый, щедрый и гостеприимный, весельчак и острослов. Тот же человек без очков назывался Пьером Верном; это был адвокат, знаток законов, авторитет, сухое, не знающее снисхождения существо, похожее скорее на прокурора, но никак не на защитника. Готовя старшего своего сына в юристы, Пьер Верн взыскивал с него, как с преступника, нарушившего ту или иную статью закона. Это было одновременно и воспитанием и практическим приготовлением к юридической деятельности в будущем. Однако душа Жюля всё же была закрыта для Пьера Верна. Он нажимал там, где следовало совсем не трогать, он настаивал в тех случаях, когда нужно было подойти с нежностью и лаской, он читал нотации тогда, когда самым лучшим выходом было бы полнейшее молчание. Хорошо зная душу и склонности своих подзащитных, Пьер Верн совершал грубые ошибки, экспериментируя над сыном. Ему казалось, что он, отец и воспитатель, непогрешим. Детей своих он называл воском, себя — ваятелем. Поль — этот действительно был воском. Жюль, вполне ощутимо для отца, порою превращался в орешек: его можно было раздавить, но не смять. Что касается мадам Верн, то эта женщина, как и большинство матерей во всех странах мира, воспитанию предпочитала обильные ласки, поцелуи и полное устранение всех педагогических систем и взглядов. Несмотря на это, и Жюль и Поль сильнее были привязаны к отцу, чем к матери.