Ровно в полночь Жюль надел фрак, чёрные брюки в полоску, вдел в петлицу бутоньерку из живых цветов, купленную днём в магазине «Дары Ниццы», примерил перчатки — подарок матери — и подошёл к зеркалу.
Он увидел французского франта средней руки, какие обычно сидят в десятом ряду партера Большой оперы и толпятся в приёмных министерств, ожидая того чиновника, который должен говорить с секретарём по поводу заявления о приёме на службу, поданном три месяца назад.
— Ты похож на отца, — восхищённо сказал Барнаво, — на своего родного отца, когда ему было столько же, сколько сейчас тебе, а он в ту пору был красив, как его собственный отец, похожий на твоего прадеда. Садись, мой мальчик!
— Куда ты меня повезёшь?
— В Сен-Жермен, к Дюма.
— Мой бог! Да кто же меня познакомит с ним? И так поздно! Мы прибудем не раньше часа!
— В час тридцать. Лошадкам нынче досталось. Днём они отвезли в больницу жену нашего сторожа и покатали его ребятишек. С Дюма тебя познакомит Арпентиньи, он уже там, я отвёз его. Он сидел с каким то человеком в очках: они всё время болтали, и я узнал кое-что полезное для тебя. Дело в том, что сегодня папаша Дюма празднует выход нового романа и десятое издание «Трёх мушкетёров». Прибыли депутации из Англии. Ты приветствуешь Дюма от Нанта.
— Ночью? — рассмеялся Жюль.
— В доме Дюма не спят круглые сутки; а отдыхают в колясках и в гостях у своих родственников. Там, кстати, и высыпаются.
— Но каким же образом этот Арпентиньи познакомит меня с Дюма, если он мою особу и в глаза не видел?
— Вот это меня не касается. Я добываю лестницу, забираться повыше ты должен сам, без посторонней помощи. Ну-с, всё готово, оделся? Идём, мои лошадки соскучились. Садись глубже, в середине есть продавленное место. Накрой ноги мехом, — становится холодно. Прими независимый вид. Не вздумай разговаривать со мною по дороге, не то я увлекусь и привезу тебя не туда, куда надо. Разрешите ехать, шевалье де Верн!
— Вперёд, мой храбрый д'Артаньян!
— Ого, мы уже вообразили себя Людовиком! Между нами, мой мальчик, — Дюма, по-твоему, гений или просто сочинитель?
— Он чудо, Барнаво!
— И я так думаю. Он отнимает сон и заставляет забывать о том, что ты ещё не обедал. Не каждый может. Попробуй-ка!
— Попробую; моё всё впереди, Барнаво!
— Аминь, сир!
Барнаво щёлкнул бичом, лошади пошли шагом. Барнаво щёлкнул ещё раз. Лошади побежали. Через полтора часа коляска остановилась у подъезда загородного дворца Дюма. Здание было ярко освещено. Много карет и открытых экипажей стояло под аркой и во дворе, просторном, как городская площадь.
— Прибыли, — сказал Барнаво. — Возьми эту визитную карточку и вручи её лакею. Иди смело. Вообрази, что ты пришёл навестить своих родителей.
— Воображу, Барнаво. Спасибо! Мне страшно нравится эта чертовщина!
— Очень рад. Желаю удачи. Но помни, что в шесть утра ты должен покинуть этот дом. Я буду ждать тебя вон у того фонаря, видишь? Я отлично высплюсь за это время.
И вдруг совсем другим голосом, печально и тихо, проговорил:
— Мой милый мальчик! Если бы ты знал, до чего мне нехорошо и грустно!.. Ещё год, полтора, два, и ты перестанешь быть мальчиком, превратишься в барина, известного человека, а я снова стану одиноким, бедным, никому не нужным… Не забудь меня, Жюль, мой мальчик!
— Барнаво! — с жаром прервал Жюль. — Что ты говоришь!
— То, что говорят все старики, мой мальчик. Никогда не забывай о том, что на свете много бедных, задавленных нуждой и страданиями людей! Поднявшись наверх, всегда помни о тех, кто внизу. Может оказаться, что как раз там и… Ну, ладно! Иди! Держи себя с достоинством!
Жюль порывисто обнял Барнаво и трижды поцеловал его.
— Спасибо, мой мальчик! — страстно, отечески произнёс старик и прижал Жюля к своей груди. — У тебя доброе сердце. Ты будешь счастлив.
Жюль поднялся по мраморным ступенькам широкой лестницы, вошёл в квадратный полутёмный подъезд; швейцар распахнул перед ним двери. Барнаво сел в коляску, закурил трубочку. Слёзы умиления и печали затуманили его взор. Некие героические мечтания Барнаво сбывались. Всё идёт хорошо. Жаль только, что нет в живых месье Турнэ, издателя и редактора «Нантского вестника»…
— Он получил бы отличный, первосортный материал на целую полосу, — пробормотал Барнаво, устраиваясь удобнее в коляске. Было очень холодно.
Глава третья
Причуды месье Дюма