Мы нашли также «Терезу-философа» – прелестную вещицу, вышедшую из-под пера маркиза д'Аржанса [Гравюры к ней сделал знаменитый Кайлюс (Caylus). (Прим. автора)], единственного автора, владеющего секретами этого жанра, хотя он и не реализовал свои возможности в полной мере; зато он стал единственным, кто достиг хороших результатов в изображении похоти и богохульства. И эти результаты, представленные на скорую руку на суд публики в той форме, в какой это задумал автор, дают нам представление о том, что такое бессмертная книга.
Все остальные найденные нами книжонки являли собой образчики тех удручающих и куцых памфлетов, какие встречаются в дешевых тавернах или публичных домах и обнаруживают скудость ума сочинителей – балаганных шутов, подстегиваемых голодом и ведомых шершавой рукой дешевой музы бурлеска. Похоть – дитя роскоши, изобилия и превосходства, и рассуждать о ней могут лишь люди, имеющие определенные для этого условия, те, к кому Природа благоволила с самого рождения, кто обладает богатством, позволявшим им испытать те самые ощущения, которые они описывают в своих непристойных произведениях. Как красноречиво свидетельствуют некоторые беспомощные попытки, сопровождаемые слабостью выражения, такой опыт абсолютно недоступен мелким личностям, наводняющим страну своими писульками, о которых я веду речь, и я, не колеблясь, включила бы в их число Мирабо, ибо он, натужно пытаясь сделаться значительным хоть в чём-то, притворялся распутником и, в конце концов, так ничем и не стал за всю свою жизнь [Ничем, даже законодателем. Убедительнейшим доказательством непонимания и глупости, с какими во Франции судили о 1789 годе, является смешной энтузиазм, отличавший этого ничтожного шпиона-монархиста. А кем нынче считают эту недостойную и в высшей степени неумную личность? Её считают подлецом, предателем и мошенником. (Прим. автора)].
Продолжая рыться в вещах Клода, мы нашли искусственные члены, девятихвостые плетки и прочие предметы, по которым могли судить о том, что монах был неплохо знаком с практикой либертинажа. В этот момент вернулся он сам.
– Я получил официальное согласие настоятеля, и вы можете приходить в любое время.
– Мы не замедлим сделать это, друг мой, – сказала я. – После этого развлечения с одним членом ордена мы заранее предвкушаем, что будет, когда соберутся остальные; надеюсь, не стоит говорить тебе, что у нас обеих просто бешеные вагины, и ты сам убедился, на что они способны, если приласкать их как следует. А теперь, милый Клод, я приглашаю тебя нанести нам визит: мы с подругой будем рады принять тебя в уютном сельском гнездышке, куда намерены выехать дня через три. Так ты приедешь? Мы весело проведем время. А покамест советуем тебе хорошенько отдохнуть, чтобы ты не разочаровал нас.
Воспользовавшись возможностью, мы решили сами поговорить с настоятелем. Он оказался красивым благообразным мужчиной лет шестидесяти и приветствовал нас с исключительной сердечностью.
– Уважаемые дамы, мы будем счастливы оказать вам прием, – заявил он, – вас с нетерпением будут ожидать тридцать монахов, достойных участвовать в оргии; я обещаю вам мужчин в возрасте от тридцати до тридцати пяти лет, оснащенных не хуже, чем Клод, и обладающих силой, которую предполагает наше призвание, и смею думать, они оправдают ваши самые смелые надежды. Что же касается секретности, у вас нет никаких оснований для беспокойства, которые могут иметь место в светском обществе. Кажется, вы интересуетесь богохульствами? Ну что ж, мы прекрасно разбираемся в таких вещах, поэтому предоставьте это нам. Глупцы полагают, будто монахи ни на что не пригодны, и мы намерены доказать вам, глубокоуважаемые дамы, что кармелиты, по крайней мере, хороши в плотских утехах.
Столь прямые речи вместе с недавним приключением сняли у нас последние сомнения касательно предстоящего визита, и мы уведомили досточтимых анахоретов, что непременно воспользуемся их гостеприимством и прихватим с собой парочку хорошеньких девиц, которые помогут нам развлекаться; однако, добавили мы, к нашей крайней досаде у нас есть спешные дела, которые никак не позволят нам прибыть ранее Пасхи.
Наши хозяева согласились с этой датой, и когда мы ушли, Клервиль заметила мне, что это – самое лучшее время для нечестивых дел.