Хотя на моём теле и не осталось следов той безумной ночи, проведенной в монастыре, она ещё сильнее разожгла моё воображение; душевное состояние, в котором я находилась в ту пору, трудно передать словами – меня одолевало исступление похоти, и чтобы избавиться от него, вернее, чтобы ещё больше воспламениться, я решила отправиться на очередное собрание нашего клуба одна, без Клервиль: случаются в жизни моменты, когда, как бы ни была приятна компания близкого нам по духу человека, мы предпочитаем одиночество, возможно, надеясь, что будем чувствовать себя много свободнее и полнее утолим свои желания, так как в одиночестве человек меньше подвержен стыдливости или застенчивости, от которых так трудно избавиться в присутствии постороннего; кроме того, ничто не может сравниться по глубине восприятия со злодейством, совершаемым в уединении. Я уже довольно давно не посещала ассамблей, потому что постоянно крутилась в вихре самых разных удовольствий и часто даже не могла выбрать самое подходящее. Не успела я появиться в зале, как оказалась в кругу поклонников, осыпавших меня сотнями комплиментов, и скоро мне стало ясно, что несмотря на мои кровожадные намерения, мне предстоит играть роль не палача, а скорее жертвы. Первым мною овладел мужчина лет сорока, на чей пыл я ответила без особой охоты – с той минимальной готовностью, которую требовала элементарная вежливость. Я оставалась вялой и безразличной до тех пор, пока не увидела чрезвычайно красивого молодого аббата, который как раз занимался содомией с двумя девушками и сам принимал в задницу член своего приятеля. Он развлекался метрах в трёх от меня; я отпустила в его сторону несколько непристойных замечаний и .увидела, что они его возбудили, после чего он больше внимания обращал на меня, нежели на предметы своего удовольствия. Через некоторое время мы, не без труда избавившись от своих партнеров, оказались вместе.
– Ваша манера сношаться мне гораздо больше по душе, чем у того противного субъекта, который совокуплялся со мной, – прямо призналась я. – Меня вообще поражает, как мужчина, считающий себя членом Братства, не стыдится баловаться с влагалищем.
– Я тоже удивляюсь этому, – согласился Шабер.
(Ибо это был Шабер, друзья мои, тот самый, кто нынче служит самым лучшим украшением нашего маленького общества в сельском уединении и о котором вы ещё не раз услышите, так как ему предстоит играть немалую роль в моих приключениях.)
– И должен сказать тебе, – добавил обаятельный аббат, – что вот этот член – видишь, какой он большой и красивый – предпочитает попку, а не куночку.
– Я в этом не сомневаюсь.
– В таком случае, – сказал он, взявши меня за руку и кивнув своему партнеру, чтобы тот следовал за нами, – пойдем в будуар, и я покажу тебе, насколько близки наши вкусы.
Содомит, который сношал Шабера, имел орган не меньших размеров, чем у мула, да и самого аббата Природа не обделила, и я за несколько минут опустошила все четыре яйца. После чего обещала Шаберу встретиться – ещё раз и направилась в сераль, куда пришла в состоянии холодного бешенства. Пробыв три часа в мужском серале, где безропотные рабы, беспрерывно сменяясь, неистово ласкали мне задний проход, я пошла в женскую половину на поиски жертв. По дороге я вспомнила глубокие ямы, вырытые снаружи между стенами, на дне которых чувствуешь себя словно в самом чреве земли, выбрала двух девочек – пяти и шести лет – и взяла их с собой. Я прекрасно провела время: там, под землей, можно было кричать и надрывать глотку, сколько душе угодно, и вас скорее бы услышали обитатели противоположного полушария, нежели парижане; думаю, не стоит описывать все те зверства, что я совершила до того, как поднялась одна из глубокого колодца, куда незадолго до того спустились три существа.