Тут снова заговорила Клервиль:
– Со своей стороны я думаю, что мы не имеем права ни в чем себе отказывать и должны любой ценой добиваться счастья, которое заключается в самых глубинах порока и блуда.
Граф согласно кивнул.
– Сама великая Природа рекомендует нам искать счастье только в пороке; она определила человеку предел существования, тем самым она заставляет его непрерывно расширять область своих ощущений, и подсказывает, что самые сильные и самые приятные можно встретить где угодно, только не на дороге скучных общепринятых радостей. Будь прокляты те, кто, надевая узду на страсти человека, пока он молод, формируют в нем привычку к самоотрицанию и самоограничению и делают его несчастнейшим из живых существ. Какая это ужасная участь!
– Пусть ни у кого не возникает сомнений относительно намерений праведников, которые поступают таким образом, – прервал его Нуарсей. – Ими движет ревность, мстительность и зависть к людям, которые не стыдятся своих страстей и смеются над мелкими страстишками этих наставников.
– Здесь большую роль играет суеверие, – добавил Бельмор. – Суеверие породило Бога, затем суеверные люди придумали всевозможные оскорбления для своего идола. И вот Бог, до которого в сущности никому нет дела, вместо того, чтобы оставаться всесильным и недоступным, напускает на себя беспомощный вид, и так создается среда, в которой дают всходы семена злодейства.
– Религия вообще принесла человечеству неисчислимые бедствия, – проворчал Нуарсей.
– Из всех болезней, грозящих человечеству, – сказала я, – я считаю её самой опасной, а тот, кто первым подсунул людям эту мысль, был самым заклятым их врагом, и с тех пор в истории злейшего не было. Он заслуживает самой ужасной смерти, да и не существует наказания, достойного его.
– Однако в нашей стране, – сказал Бельмор, – ещё не совсем поняли её опасность.
– Это не так просто, – заметил Нуарсей. – Ведь больше всего на свете человек цепляется за принципы, которые внушили ему в детстве. Возможно, придет время, когда люди станут пленниками других предрассудков, не менее нелепых, чем религия, и во имя новых идолов безжалостно растопчут старого. Но пройдет ещё немного времени, и наша нация, как несмышленое дитя, начнет плакать о разбитой игрушке, отыщет её среди хлама и будет лелеять ещё пуще прежнего. Нет, друзья мои, философия – это не та вещь, которую можно когда-нибудь встретить среди людей, ибо они слишком грубы и невежественны, чтобы их сердца мог согреть и осветить священный огонь этой великой богини; власть жречества может ослабнуть на какое-то непродолжительное время, но затем она становится ещё сильнее, и суеверие будет отравлять томящееся человеческое сердце до скончания века.
– Какое жуткое предсказание.
– Достаточно жуткое, чтобы быть правдой.
– Неужели нет никакого лекарства от этой чумы?
– Есть одно, – сказал граф, – только одно. Хотя жестокое, но очень надежное. Нужно арестовать и казнить всех священников – всех в один и тот же день – и поступить точно так же с их последователями; одновременно, в ту же самую минуту, уничтожить католицизм до самого основания; затем провозгласить всеобщий атеизм и доверить воспитание молодежи философам; следует печатать, публиковать, продавать, раздавать бесплатно те книги, в которых проповедуется неверие, и в течение пятидесяти лет после этого жестоко преследовать и карать смертью всех, не делая никаких исключений, кто замышляет или может замыслить снова надуть этот мыльный пузырь. [Достаточно сравнить моря крови, пролитые этими мошенниками в течение восемнадцати веков, и ту малую кровь, которая прольется, если последовать совету Бельмора, и станет ясно, что граф называет это лекарство жестоким скорее в шутку, с иронией. Ибо никто ещё не предлагал более гуманного средства, и мир не воцарится в душах людей до тех пор, пока это не будет сделано, причем самым безжалостным образом. (Прим. автора)] На сколько возмущенных голосов вы услышите в ответ на подобное предложение: мол, суровость всегда формирует сторонников любой, самой нелепой идеи, а нетерпимость – почва, в которой произрастают мученики. Но подобные возражения беспочвенны. Борьба с этим злом, разумеется, уже имела место в прошлом, но процесс этот был слишком мягким, ленивым и неконкретным; конечно, проводилось и хирургическое вмешательство, но опять как-то робко и осторожно, без должного усердия, и никогда не доводилось до конца. Нельзя ограничиваться тем, чтобы отрубить одну из голов Гидры – надо уничтожить все чудовище, а если ваши мученики встречают смерть с большим мужеством, так только потому, что их вдохновляет и укрепляет их дух пример предшественников. Но попробуйте сокрушить их сразу всех, одним махом, – и вы покончите и с последователями и с мучениками.