Этого более чем достаточно для путешествия в Италию, думала я, перекладывая пухлые– пачки денег в свой дорожный сундучок, и это ещё раз подтверждало, что рука судьбы, благоволящей к злодею, всегда раздает наибольшие милости самому преданному стороннику злодейства.
По счастливой случайности, аббат Шабер незадолго до того путешествовал по Италии и теперь снабдил меня самыми лестными рекомендательными письмами. Взамен я оставила на его попечение свою дочь, и он обещал заботиться о ней; нет нужды добавлять, что моя забота о ребёнке объяснялась материальными соображениями, а не материнскими чувствами, так как ничего подобного не было в моём сердце. В качестве предметов для утоления похоти я взяла в дорогу одного сильного, хорошо сложенного и смазливого лакея по имени Зефир, с которым часто развлекалась, изображая Флору, и горничную Августину – восемнадцатилетнюю девушку прекрасной наружности. В сопровождении этих двух преданных мне душой и телом слуг, ещё одной случайной попутчицы, нескольких коробок с багажом и наполненным доверху драгоценным сундучком я села в дилижанс и быстро, без остановок, не считая ночлега, добралась до Турина.
«Наконец-то я здесь, в Италии, – думала я, глубоко вдыхая в себя свежий воздух, – в этом благословенном краю, куда всегда влекло любознательные умы; наконец я в стране Нерона и Мессалины. Быть может, на этой священной земле, по которой они ступали, я обрету дух этих великих учителей злодейства и распутства и смогу преумножить жестокости сына Агриппины, зачатого в инцесте, и развратные утехи неверной супруги Клавдия». Эта вдохновенная мысль не дала мне заснуть в ту ночь, и я провела её в объятиях юной и пикантной стервы на постоялом дворе Инглитерра, где остановилась; это было восхитительное создание, которое мне удалось соблазнить через час после приезда и благодаря которому я испытала давно забытые радости новизны.
Во всей Италии нет тоскливее и безрадостнее города, чем Турин; двор здесь удручающе скучный, знать вялая и меланхоличная, чернь напоминает висельников, к тому же она суеверна и набожна. Словом, я нашла ничтожно мало возможностей для удовольствий; покидая Анжер, я обдумывала план предстоящего распутства, лелеяла его всю дорогу и в Турине приступила к его осуществлению. Я решила выдавать себя за известную странствующую куртизанку и показать все, на что способна, чтобы накопить средства, достойные моих прелестей и талантов, и в моих интересах, как материальных, так и плотских, было не упускать ни одного мужчины, независимо от возраста, угодившего в мои сети. Однажды, вскоре после прибытия, я отправила записку синьоре Диане, самой известной своднице в Турине, сообщая о том, что в городе объявилась красивая молодая француженка, готовая оказать соответствующие услуги, и что она будет весьма признательна, если уважаемая дама соблаговолит принять её; ответ не заставил себя ждать. Я рассказала своднице о своих планах и заявила, что клиенты от пятнадцати до двадцати пяти лет могут иметь меня бесплатно, если они гарантируют удовлетворить мои желания; что я беру по пятьдесят луидоров с тех, кому от двадцати пяти до тридцати пяти лет, сотню с тех, кому от тридцати пяти до шестидесяти, и две сотни с клиентов старше шестидесяти вплоть до самого престарелого возраста; что же касается их фантазий, прихотей и извращений, я готова удовлетворить их все, без исключения и согласна даже на истязания.
– А как насчет зада, прелестная вы моя? – прервала меня синьора Диана. – Как насчет зада? Ведь он горячо почитается у нас в Италии; вы больше заработаете своей жопкой за один месяц, чем за год, торгуя своей куночкой.
Я уверила Диану, что также расположена к содомии и что за двойную плату никаких отказов с моей стороны не будет.
Буквально на следующий день я получила от Дианы послание, что меня ждут к ужину во дворце герцога Шабле.
Совершив один из тех сладострастных туалетов с омовением, что добавляет последние искусные штрихи к естественным чарам, я отправилась к этому Шабле, которому в ту пору было сорок лет и который был известен на всю страну своими изысканиями в области утех Венеры. При герцоге находился один из его клевретов, и они объявили мне без обиняков, что в предстоящем спектакле я буду исполнять пассивную роль.
– Снимай с себя всю эту амуницию, – сказал герцог, проводив меня в очень элегантную комнату, – потому что она часто скрывает дефекты. Я повиновалась.
– Имея такое прекрасное тело, не стоит надевать на себя ни одной тряпки. – с одобрением заметили оба, а герцог добавил: – Все француженки таковы: и фигура и кожа у них великолепны, здесь в Италии нет ничего подобного.