– Вы захватываете пленников? – прервала я хозяина.
– Бывают и пленники, и изнасилования, и поджоги, и убийства – все, что подвернется под руку. Природа наградила меня склонностью к любому преступлению и дала для этого средства. Я люблю зло во всех его проявлениях, оно всегда приносит мне самое сладкое наслаждение и неизменно радует моё сердце.
– А как же насчет правосудия?
– Оно в этой стране не существует, поэтому я сразу избрал её для местожительства: с деньгами здесь можно делать все, что угодно, а я трачу безумно много [Государству гораздо выгоднее позволить некоторым избранным творить все, что они пожелают, при условии, что они должны покупать индульгенцию за каждое преступление; это намного разумнее, чем вешать их, т. к. такая мера будет источником больших поступлений для покрытия расходов, связанных с непомерными налогами, которые равно обременительны как для честных людей, так и для злодеев, таким образом восстанавливается справедливость. (Прим. автора)].
В это время вошли двое слуг – арапы, похожие на черных дьяволов – и объявили, что ужин готов. После этого они опустились на колени перед хозяином и почтительно поцеловали ему яички – если позволительно назвать так массивные, налитые тяжестью шары, – потом задний проход, и мы перешли в соседнюю комнату.
– По случаю вашего визита я не предпринимал никаких особенных приготовлений, – заметил великан. – Если даже ко мне придут все короли мира, я не отступлю от обычного своего распорядка.
Наше внимание привлекла обстановка столовой, которая показалась нам не совсем обычной, и хозяин сказал:
– Вы видите перед собой живую мебель, и все предметы передвигаются по моему знаку.
Минский щелкнул пальцами, и стол, стоявший в углу комнаты, переместился в середину, к нему придвинулись пять стульев, с потолка опустились два огромных канделябра и зависли над столом.
– В этом нет ничего волшебного, – продолжал великан, довольный произведенным эффектом, и объяснил: – Стол, канделябры, стулья – все это живые рабыни, специально обученные для этого; блюда ставятся прямо на их спины, свечи вставлены во влагалища, а наши зады будут покоиться на их лицах или упругих грудях, поэтому я прошу женщин задрать юбки, а мужчин спустить панталоны, чтобы, как говорится в Писании, «плоть слилась с плотью».
– Мне кажется, сударь, – заметила я, – что этим девушкам приходится несладко, особенно когда вы долго засиживаетесь за столом.
– Самое худшее, что может произойти, это – смерть одной или двух рабынь, что, согласитесь, не имеет никакого значения при моих больших запасах.
Когда мы подняли юбки, а мужчины сбросили с себя панталоны, Минский пожелал осмотреть наши ягодицы; он начал гладить, покусывать и обнюхивать их, и мы заметили, что задница Сбригани особенно пришлась ему по вкусу, очевидно, Минский узнал родственную душу: минут десять без перерыва он облизывал и обсасывал ему задний проход, после чего мы уселись на стулья, вернее, на груди и лица рабынь нашего гостеприимного хозяина.
Дверь открылась, и двадцать обнажённых девушек внесли блюда с едой; тарелки и подносы, отлитые из массивного серебра, были очень горячие, и груди и ягодицы девушек, служившие столом, пришли в судорожное движение, напоминавшее слабое волнение на морской глади; на стол поставили десятка два первых и вторых блюд, а на низких соседних столиках, каждый из которых представлял собой четверых стоявших на четвереньках девушек, выстроились многочисленные бутылки.
– Друзья мои, – обратился к нам хозяин, – как я уже говорил, в моём доме подают только человеческое мясо, и на этом столе другой пищи не бывает.
– Ну что ж, попробуем, – сказал отважный Сбригани, – глупо воротить нос от накрытого стола; в конце концов брезгливость – это лишь отсутствие привычки. Природа назначила человеку питаться любым мясом, поэтому цыпленок ничем не лучше; чем человеческая плоть.
С этими словами мой супруг вонзил вилку в детский сустав, который показался ему прожаренным лучше остальных, и начал преспокойно жевать его; я храбро последовала его примеру; Минский подбадривал нас, а поскольку его аппетит был под стать его неудержимым страстям, он один опустошил дюжину тарелок.