– Выходит, по вашему мнению, можно прекрасно чувствовать себя посреди самых черных преступлений?
– Как раз в добродетельной среде невозможен внутренний комфорт, поскольку всем ясно, что это – неестественная ситуация, это – состояние, противное Природе, которая может существовать, обновляться, сохранять свою энергию и жизнестойкость только благодаря бесчисленным человеческим злодеяниям, то есть самое лучшее для нас – постараться сделать добродетели из всех человеческих пороков и пороки из всех человеческих добродетелей.
– Именно этим я и занимаюсь с пятнадцатилетнего возраста, – заметил Браччиани, – и честно скажу вам, что наслаждался каждой минутой своей жизни.
– Друг мой, – сказала Олимпия, обращаясь к Киджи, – с вашими этическими воззрениями, которые вы нам изложили, вы должны обладать очень сильными страстями. Вам сорок лет – возраст, когда они проявляют себя с особой силой. Да, наверняка вы совершили немало ужасов!
– При его положении, – сказал Браччиани, – будучи главным инспектором римской полиции, он имеет достаточно возможностей творить зло._
– Не буду отрицать, – согласился Киджи, – что у меня исключительно благоприятные возможности для злодейства; не стану также убеждать вас, что не использовал их в полной мере.
– Выходит, вы поступаете несправедливо, подстрекаете к лжесвидетельству, фальсифицируете факты, – словом, используете доверенные вам орудия Фемиды, чтобы наказывать невиновных? – спросила синьора Боргезе.
– И делая все, что вы упомянули, я поступаю в согласии со своими принципами, поэтому считаю, что поступаю правильно. Если я полагаю, что добродетель опасна в этом мире, почему я не должен уничтожать тех, кто ее проповедует? С другой стороны, если я признаю порок полезной вещью, почему не должен я помогать ускользнуть от закона тем, кто молится пороку? Я знаю, что меня называют несправедливым, но пусть меня назовут ещё худшим словом – мне наплевать на общественное мнение: моё поведение совпадает с моими принципами, и совесть моя спокойна. Прежде чем действовать таким образом, я внимательно проанализировал свои взгляды, затем выстроил на их основе линию жизни; пусть весь мир клеймит меня, мне наплевать на это. Я действую согласно своим убеждениям и за свои поступки отчитываюсь только перед самим собой.
– Вот истинная философия, – с одобрением произнес Браччиани. – Я ещё не довел свои принципы до такой высоты, как это сделал синьор Киджи, хотя, уверяю вас, они абсолютно схожи, и я осуществляю их так же часто и с такой же искренностью.
– Монсиньор, – сказала Олимпия главе римской полиции, – вас обвиняют в том, что вы слишком часто используете дыбу, причем, как говорят, особенно подвергаете этой пытке невинных и лишаете их жизни таким зверским способом.
– Я постараюсь объяснить эту загадку, – сказал Браччиани. – Пытка, о которой вы говорите, составляет главное удовольствие нашего озорника: он возбуждается, наблюдая ее, и извергается, если пациент испускает дух.
– Послушайте, граф, – поморщился Киджи, – мне бы не хотелось, чтобы вы превозносили здесь мои вкусы, я также не уполномочивал вас раскрывать мои тайные слабости.
– Напротив, мы очень благодарны графу за такое пояснение, – с живостью заговорила я, – Олимпии было весьма приятно услышать об этом, ибо от такого необыкновенного человека многое можно ожидать; со своей стороны, готова признать, что и меня глубоко тронуло то, что я узнала.