– Давайте уйдем отсюда, – предложил я своим сообщникам, – предусмотрительный человек не должен терять голову от удовольствия. Наши вещи уже погружены на фелюгу, которая ждет нас в порту, готовая к отплытию: я нанял ее до Неаполя. Мм не можем задерживаться здесь после таких преступлений... Но что будем делать с этой малышкой, Терговиц?
– Думаю, надо взять ее с собой, – ответил венгр, и в его глазах я заметил растерянность:
– Ага, ты, кажется, влюбился, дружище?
– Да нет, но раз уж за эту сучку заплачено кровью ее покровителя, я не вижу причины оставлять ее здесь.
Я посчитал нужным ничего не возразить на это, опасаясь раздоров, которые могли поставить под угрозу нашу безопасность, молча кивнул, и мы отправились в дорогу.
Однако Карлсон увидел, что моё согласие было всего лишь уловкой, и по пути заговорил со мной об этом. Я доверял ему полностью и ответил честно и откровенно, а на второй день плавания мы решили избавиться от двух нежных голубков, после чего я должен был стать единственным владельцем наших общественных сбережений. Я обменялся несколькими словами с капитаном судна и ценой нескольких цехинов завоевал его симпатию.
– Мне-то что, – небрежно сказал он, – делайте, что хотите, только опасайтесь вон той женщины: она как-то странно на вас смотрит, как будто знакома с вами.
– Не беспокойтесь, – успокоил я его, – мы выберем подходящий момент. Затем бросил невольный взгляд в ту сторону, куда показывал капитан и решил, что он ошибся, потому что я увидел незнакомое жалкое создание – женщину лет сорока, которая была служанкой для команды; она выглядела постаревшей раньше времени, о чем свидетельствовали следы трудной жизни на ее лице. Поэтому я сразу забыл о ней и сосредоточился на своем плане; едва лишь ночной полог опустился на море, мы с Карлсоном взяли за руки и за ноги нашего спящего товарища и выбросили его за борт. Пробудившаяся от шума Филогона только тяжело вздохнула, но не потому, сказала она, что ей жалко венгра, а потому, что никого на свете она не любит так, как меня.
– Милое, несчастное дитя, – сказал я ей, – любовь твоя безнадежна. Я терпеть не могу женщин, мой ангел, и уже говорил тебе об этом. – Спустив штаны с Карлсона, я продолжал: – Смотри, как должен выглядеть человек, чтобы иметь право на мою благосклонность.
Филогона покраснела, и по щекам ее покатились слезы.
– И как можешь ты любить меня, – спросил я, – после всего, что произошло?
– Да, это было ужасно, но разве сердцу прикажешь? Ах, сударь, даже если вы будете убивать меня, я все равно буду вас любить.
Тем временем к нам незаметно приблизилась та самая печальная женщина и, не подавая виду, что слушает нас, не пропустила ни одного слова.
– Кстати, что ты делала в доме Кальки? – спросил я Филогону. – Покровительства просто так, ни за что, не бывает: наверное, вас связывало что-то другое? Обычно мужчина держит в своем доме молоденькую девушку ради удовлетворения своей похоти.
– Чувства господина Кальки, сударь, – запротестовала Филогона, – были самые чистые, вел он себя безупречно, и вообще он был очень добрым и честным человеком. Лет шестнадцать тому назад, во время путешествия в Швецию, мой покровитель остановился в гостинице и встретил там несчастную и нищую молодую женщину, которую взял с собой в Стокгольм, куда ездил по своим делам. Эта женщина была беременна. Мой покровитель принял в ней участие, остался с ней и дождался, пока она родила. Так на свет появилась я. Кальки увидел, что моя мать не в состоянии растить меня, и попросил отдать ребёнка ему. У них с женой не было своих детей, они меня полюбили как родную, и я выросла у них в доме.
– Что стало с твоей матерью? – прервал я, и какое-то странное предчувствие кольнуло мне сердце.
– Не знаю. Она осталась в Швеции. У неё совсем не было денег, кроме тех, что дал ей Кальки...
– И которых хватило совсем ненадолго, – неожиданно послышался негромкий голос рядом с нами, и в ноги нам бросилась та самая женщина, – я – твоя мать, Филогона, я дала тебе жизнь. А ты, Боршан, узнаешь ли несчастную Клотильду Тилсон, которую ты соблазнил в Лондоне, уничтожив всю ее семью, и которую, вместе с неродившимся ребёнком, бросил в Швеции, уехав с жестокой женщиной, называвшей себя твоей женой?
– Черт меня побери! – повернулся я к Карлсону, удивленный, но совершенно не тронутый этой проникновенной речью. – Ты не поверишь, но сейчас судьба возвращает мне и мою супругу – кстати, она прелестна, не правда ли? – и очаровательную дочь. Что же ты не рыдаешь от умиления, Карлсон?