Независимо от того, вызвано преступление мстительностью, честолюбием или похотью, мы увидим, если хорошенько покопаемся в себе, что удовольствие, о котором идет речь, вернее, степень этого удовольствия, определяется тем, насколько серьезен наш поступок, а уж когда в результате него кто-то погибает, наслаждение наше вообще не имеет границ, потому что это более всего по душе нашей праматери.
– О, Нуарсей! – восторженно воскликнула я. – Конечно, то, что мы сделали, очень мне понравилось, но моё удовольствие было бы в десять раз сильнее, если бы я увидела, как её вешают…
– Продолжай, Жюльетта, продолжай до конца: если бы ты сама её повесила – ведь это ты хотела сказать?
– Клянусь Богом, да! Даже от одной этой мысли я готова испытать оргазм.
– А от того, что ты знаешь о её невиновности, ты испытала бы двойное удовольствие. Будь она виновна, наш поступок послужил бы правосудию, и мы не смогли бы насладиться всем тем, что есть в пороке. Разве Природа дала бы нам страсти, если бы их следствия не были ей угодны, не совпадали с её законами и не отвечали её задачам? И человек настолько хорошо усвоил эту истину, что также принялся сочинять законы, цель которых – сдержать свое неодолимое стремление к преступлению и, следовательно, ко всеобщему разрушению. Однако человек при этом поступил несправедливо, поскольку законы его репрессивны и отбирают несравненно больше, чем дают, и в награду за предлагаемую худосочную безопасность они лишают его того, что, в сущности, только и стоит иметь.
Но эти законы, придуманные простыми смертными, даже не заслуживают внимания философа и не дано им сдержать поступки, которые диктует ему Природа; единственное, что они способны сделать с человеческим разумом, – это похитрее скрывать свои дела и всегда быть настороже. Законы надо использовать для наших собственных целей – в качестве щита, но никогда в качестве тормоза.
– Но послушайте, друг мой, – прервала я, – если бы так поступали все, не было бы никакого смысла скрываться.