– Милый мой, милый! – простонала я, сжав Нуарсея в объятиях. – Сколь многим я обязана вам, человеку, который развеял миазмы невежества, затуманившие мою голову в детстве. Ваши мудрые уроки – то же самое для моей души, что живительная влага для иссушенного солнцем растения. О, свет моих очей! Отныне я буду видеть и воспринимать этот мир только вашими глазами и вашим умом, однако, раздавив мой страх перед опасностью, вы разожгли во мне пылкое желание окунуться в злодейство. Будете ли вы моим проводником в этом восхитительном путешествии? Будете ли освещать лампой философии мой путь? Или покинете меня, бросите на произвол судьбы? Тогда, ступив на столь опасную тропу и вооружившись мудрыми принципами, которые я, благодаря вам, научилась ценить, поверив этим рискованным максимам, оказавшись одна в прекрасной стране роз, я буду срывать только тернии без вашей защиты и вашего совета. Как же я…
– Жюльетта, – остановил меня Нуарсей, – эти слова свидетельствуют о твоей слабости и обнаруживают твою чувствительность. Поверь мне, дитя моё, ты должна быть сильной и твердой, раз решилась выбрать порок. Ты никогда не будешь жертвой моих страстей, но я не могу обещать тебе вечное покровительство: надо научиться жить самостоятельно и полагаться на свои собственные средства, если ты собираешься пойти этой дорогой; надо, без посторонней помощи, найти в себе силы избежать ловушек, щедро разбросанных на пути, надо заранее предвидеть их и знать, что делать в случае неудачи и как встретить лицом к лицу самую страшную катастрофу, если она неминуема; но не бойся, Жюльетта, тебя не ждет ничего хуже виселицы; и в сущности это не так уж и страшно. Все мы должны когда-нибудь умереть, так какая разница, случится это на эшафоте или в постели? Скажу тебе откровенно, Жюльетта, смертная казнь – секундное дело – пугает меня бесконечно меньше, нежели смерть, которую почему-то называют тихой и мирной, но которая сопровождается неприятными обстоятельствами. Говорят, позорно умереть на виселице. По-моему – нисколько, но даже если бы это было так, я бы поставил позор на последнее место среди прочих сопутствующих факторов. Поэтому, милая моя, успокойся и лети дальше на своих собственных крыльях. Это всегда надежнее.
– Отныне, Нуарсей, я уже не смогу, чем бы это мне ни грозило, отказаться от ваших принципов. На земле нет ни одного человека, ради которого я смогла бы сойти с избранного пути.
– Я верю тебе, но давай продолжим наш разговор относительно того, что преступлений не существует. Я хочу привести несколько примеров в поддержку моего тезиса, так как это самый надежный способ убедить тебя. Давай посмотрим, как обстоят дела в нашем мире и что называют люди преступлением, а что добродетелью.
У нас считается немыслимым соблазнить сестру жены, а дикари в бухте Гудзона делают это каждый день, если предоставляется возможность. Кстати, Иаков был женат на сестрах: Рахили и Лии.
Нам не приходит в голову совокупляться со своими детьми, даже если под рукой нет никого другого, а вот в Персии такие амурные приключения в порядке вещей, то же самое происходит на трёх четвертях азиатского континента. Лот спал с двумя своими дочерьми и обеим сделал ребёнка.
Мы считаем самым позорным делом продавать своих жён, а в Тартарии, в Лапландии и Америке это – знак гостеприимства: там почитается за честь уложить свою жену в постель гостя; иллирийцы собирают жён в кучу для разврата и, наблюдая за происходящим, заставляют их сношаться с любым, кто им понравится.
Мы полагаем крайним бесстыдством обнажаться на виду у других, но почти все южные народы преспокойно расхаживают без одежд; в таком же виде отмечали праздники в честь Приапа [Сын Бахуса и Венеры (мифол.).] и Бахуса. Ликург особым законом постановил, чтобы девушки приходили в общественные театры голыми. Голые женщины прислуживали за столом тосканцам и римлянам. В Индии есть страна, где всеми уважаемые женщины никогда не ходят одетыми – одежду носят только куртизанки, чтобы сильнее возбуждать похоть у мужчин.