Сам мой друг слегка удивлен силе увлечения, которая заставила думать об одной и той же женщине так много времени. Он порезался во время бритья, и его лицо выглядит гротескно из-за приклеенных к хирургической ленте усов. «Это город безумств, — яростно повторяет он. — Я слишком близок к тому, чтоб жениться на ней. Это меня бесит. Благодарю Господа, что завеса упала когда надо. Я увидел ее голой перед зеркалом. Неожиданно я был разочарован, хотя внутренне меня всегда привлекало возрожденческое изящество висящей груди, восковой кожи, впалого живота и маленьких сельских ручек. Совершенно неожиданно я сел на кровати и сказал себе: «Боже! Этой слонихе нужна либо одежда, либо побелка!»
Сейчас Свева тихо сморкается в платок, когда пересчитывает экстравагантные обещания, которые ей делал Помбаль и которые он никогда не выполнит. «Это было влечение из любопытства — опасное влечение к легкомысленному мужчине». (А теперь — голос Помбаля: «Как будто ее холодное милосердие убийцы сожрало мои двигательные центры, парализовало мою нервную систему. Благодарю Бога, я свободен, и могу теперь сосредоточиться на своей работе несколько больше».)
Он волнуется за свою работу. Слухи о его привычках и взглядах начали проникать обратно — в консульство. Лежа в кровати, он планирует компанию, в результате которой его распнут и он продвинется на более высокий пост. «Я решил, что это мой крест. Я собираюсь дать несколько точно рассчитанных приемов. Я рассчитываю на тебя. Мне нужно для начала несколько пообносившихся людей — чтобы у моего шефа составилось мнение, что он может патронировать меня социально. Он совершенный плебей и, конечно, — цветочек для собственной жены, и заслуживает всяческих похвал, особенно — сильных мира сего. Хуже всего — что он имеет определенный комплекс неполноценности по поводу моего происхождения. Он до сих пор вполне не решил — раздавить меня или нет, но уже распорядился собрать обо мне все сплетни. Поскольку мой дядя умер, а мой крестный отец, епископ, был вовлечен в тот ужасный скандал с публичным домом в Реймсе, я чувствовал, что опора подо мной закачалась. Я должен буду для защиты выработать в себе довольно грубые чувства. Пойми, я нуждаюсь в ободрении и поддержке. Тьфу! Для начала — очень бедная вечеринка — только с одной знаменитостью. О, зачем я поступил на службу? Почему я так несчастлив!»
Слушая все это под аккомпанемент искусственных слез Свевы и потом, спускаясь по сквозняку лестницы снова рука об руку с Жюстиной, я вспомнил пассаж Арнаути, где он говорит о своей бывшей жене: «Женщина, мыслящая биологическими заповедями, безо всякой помощи мозга. Какой роковой ошибкой было бы отдать ей себя — просто негромкий звук жеванья, какой бывает, когда кот хватает мышиную косточку».
Влажные тротуары блестят под ногами, и воздух становится пыльным от влаги, к которой пылко и тоскливо стремятся деревья садов, статуи и другие высокие гости. Жюстина изменила курс, медленно ступая в своем великолепном шелковом платье, в пелерине с темными полосами, с понурой головой. Она останавливается перед освещенной витриной магазина и берет мои руки так, что я поворачиваюсь к ней лицом. Она глядит мне в глаза. «Я думаю о том, чтобы уехать, — говорит она тихим, недоуменным голосом. — Что-то случилось с Нессимом, и я точно не знаю, что». Затем слезы вдруг набегают ей на глаза и она говорит: «Первый раз я боюсь и не знаю — почему».