Беседовали недавно с одной девушкой про то, что хорошо бы если бы была такая ежедневная газета, пускай не очень большая, пускай четыре полосы а-третьего формата, но чтобы там было всё только про интересное и важное и никаких, упаси Господи, новостей. А то даже в ЖЖ иногда новости прочитаешь.
Включил всё же телевизор — решил посмотреть передачу про то что зенит-чемпион. Узнал, что в городе Ростов при просмотре этой передачи все люди вместо попкорна едят семечки, даже негры, которых в Ростове судя по всему очень много. Даже в составе их команды есть два уругвайских негра и всего один житель бывшего советского союза — узбек акопянц.
Только глядя съёмки футбола, сделанные областными телестудиями, вспоминаешь о том, что на самом деле это очень неказистая и скучная игра. Я когда-то тоже ходил на матч целиноградского целинника с шинником из павлодара — то же самое было впечатление.
Зато когда играет допустим реал с ливерпулем, там вся трава вымыта с шампунем и игрокам всем сделали укладки самые лучшие парикмахеры, и даже судье-калине натёрли лысину, чтобы блестела, зрителей привели весёлых, и будто бы праздник. А праздника на самом деле никакого нет: ну вот доиграли, покричали от радости или от горя, и игроки после этого уходят спать в сундук, тренера выключают, а настоящий хозяин всего этого дела жарит себе на дохлом каком-нибудь бэкхеме жаркое.
Ну вот, стоило только помянуть камень Гингемы, как я его тут же и увидел. Нельзя ничего называть по именам, потому что оно немедленно материализуется. Кстати и Медведь тот же — это же не настоящее имя, а всего лишь Тот Кто Ест Мёд, а настоящее имя к счастью навсегда забыто, потому что если его назвать, то он сразу и придёт.
А камень Гингемы расположен на Богословском кладбище — это от милиции перейти дорогу наискосок. Внутри Богословского кладбища можно идти налево или направо, прямо или как угодно, но куда ни пойдёшь, всё равно выйдешь к могиле Виктора Цоя. Мы к счастью не стали подходить к ней очень близко и поэтому не остались там навсегда, а вот несколько молодых людей этого не знали и поэтому теперь навеки вынуждены сидеть там на скамейке и слушать из кассетного магнитофона песню транквилизатор.
Этих молодых людей можно освободить, но только если самому занять их место. Их друзья так иногда и делают, чтобы те могли сходить домой помыться как-то, переодеться в чистое.
Вечерами перед могилой Цоя зажигают вечный огонь. Я всегда думал, что Огнь Вечный, горящий в центре пентаграммы — это довольно неудачное изобретение Коммунистов, но на самом деле вечный огонь — это просто такой костерок, на котором можно жарить сосиски или варить в котелке что-то неизвестное.
Сап, как человек очень практический, немедленно придумал очень хорошую идею: продавать напротив Богословского кладбища венки из алюминиевых огурцов. Утром эти венки можно было бы собирать и продавать снова. Таким образом можно было бы прокормить пять-семь старушек, которые сейчас безуспешно пытаются торговать никому не нужными пластмассовыми цветами.
Я вот за свою жизнь дал штук пять или может быть шесть интервью. Интервью эти печатались в заводской какой-нибудь газете или вообще нигде не печатались.
Но никто, никто из интервьюеров (так они кажется называются) ни разу не задал мне самого важного вопроса, который следовало бы задать (если бы я сам брал у себя интервью, конечно, в Идеальном Мире): «Дмитрий, а жалеете ли Вы о том, что однажды Вам пришлось служить в армии?»
Я бы с огромным наслаждением ответил на этот вопрос в том смысле, что я не только не жалею, я, хуже того, чрезвычайно благодарен за этот факт печальной и идиотской моей судьбе.
Да, меня забрали с первого курса института иностранных языков и за два года я так и не выучил ни одного нового английского слова. Да, это было в предсмертное время советской империи, где-то в архангельской области в стройбате, и было это всё чрезвычайно страшно и много лет после этого мне снились кошмары о том, что я обратно туда возвращаюсь, но я, если честно сказать, на них (на кого?) не обиделся.
Не за опыт (опыт — это хуйня), не за впечатления (впечатления тоже хуйня), а за некоторое представление о том, как я себя буду вести, если у меня отобрать вообще всё.