— Как повелит мой господин, — с ласковой покорностью отвечала Савва. — Вот только старики — им и так будет больно расставаться со мной, а тут, когда они почувствуют во мне преданную душу, почувствуют, как искренне я научилась теперь любить и чтить их, они, пожалуй, все глаза себе выплачут с горя. Сейчас еще моя кротость и благонравие для них — все равно, что гладь озера, пока недвижен воздух, — ведь так оно со мной всегда бывало. И какое-нибудь деревце или цветок они полюбят так же легко, как полюбили меня. Что будет, если они узнают это новое, обретенное мной любящее сердце, в ту самую минуту, когда должны будут навеки утратить его на этой земле? А смогу ли я утаить его от них, если мы останемся здесь?
Хегин не мог не согласиться с ней, он отправился к старикам и сообщил, что они уезжают в сей же час. Священник вызвался сопровождать молодую чету, вместе с рыцарем они помогли Савве сесть на коня и не мешкая долее двинулись в сторону леса по высохшему руслу лесного ручья. Савва беззвучно, но горько плакала, старики провожали ее громкими причитаниями. Казалось, они только сейчас начали понимать, что они теряют в лице своей приемной дочери.
В молчании три путника вступили под густую тень леса. Красивое это было зрелище: на фоне зеленой листвы — прекрасная женщина на чистокровном, нарядно убранном коне, а по бокам ее чинно шествовали почтенный пастырь в белом орденском одеянии и цветущий молодой рыцарь в яркой одежде, опоясанный сверкающим мечом. Хегин не сводил глаз со своей красавицы-жены. Савва, отерев слезы, не сводила глаз с него, и вскоре между ними завязалась безмолвная, беззвучная беседа, в которой говорят только взгляды и знаки. И лишь немного погодя они очнулись, внезапно услыхав негромкий разговор священника с четвертым спутником, который успел незаметно присоединиться к ним. На нем было длинное белое одеяние, почти такое же, как облачение священника, только на лицо был низко надвинут капюшон, и все это струилось и развевалось широкими складками, так что ему ежеминутно приходилось подбирать полы одежды и перекидывать их через руку или как-либо иначе управляться с ними; впрочем, это ничуть не стесняло его при ходьбе. Молодые заметили его как раз в ту минуту, когда он говорил:
— Вот так-то и живу я здесь в лесу, почтенный отец, уже много лет, хотя меня и не назовешь от-тельником в вашем смысле слова. Ибо, как сказано, покаяния я не творю да и не больно в нем нуждаюсь. Я потому только и люблю так лес, что уж очень занятно и красиво выглядит, когда я в своем развевающемся белом платье пробиваюсь сквозь темную листву, а нежный луч солнца нет-нет да и скользнет по мне и засверкает.
— Вы весьма удивительный человек, — заметил священник — и мне хотелось бы побольше узнать о вас.
— Ну, а вы-то сами кто такой, если уж на то пошло? — спросил незнакомец.
— Меня зовут Хайльмар, — молвил священник, — из обители святой Марии, что за озером.
— Так, так, — ответил незнакомец, — а меня зовут Кюли, я владею всем в этом лесу, а может быть и за его пределами. Вот, к примеру, я сейчас скажу кое-что этой молодой госпоже.
В мгновенье ока он очутился по другую руку священника, совсем рядом с Саввой и, вытянувшись во весь рост, шепнул ей что-то на ухо. Она испуганно отшатнулась со словами:
— Мне не о чем больше с вами говорить.
— Ого-го, — засмеялся незнакомец, — видно шибко знатным оказался муженек, коль ты своих родных и признавать не хочешь? Забыла, что ли, своего дядюшку, который на собственной спине принес тебя сюда?
— Но я прошу вас, — возразила Савва, — больше не показываться мне на глаза. Теперь я боюсь вас, что, если мой муж станет сторониться меня, увидев меня в таком странном обществе и узнает о такой родне?
— Милейшая племянница, — промолвил Кюли, прошу не забывать что здесь я служил вам провожатым, а не то глядите, как бы духи земли и всякая прочая нечисть не выкинули бы с вами какой-нибудь дурацкой шутки. А посему дозвольте уж сопровождать вас; кстати, этот старый священник, как видно, лучше вас запомнил меня — он только что уверял, что мое лицо ему кажется очень знакомым и что чуть ли я не был с ним в лодке, когда он упал в воду. Ну, разумеется, это и был я — точнее, та самая волна, которая смыла его за борт и пригнала потом к берегу — прямехонько к тебе на свадьбу.
Савва и рыцарь взглянули на священника, он брел как во сне и не слышал ни слова из этого разговора. Тогда Савва сказала Кюли:
— Вот уже виден край леса. Ваша помощь больше не нужна, нас ничто не страшит, кроме вас. Добром прошу, сгиньте, отпустите нас с миром!
Кюли явно пришлись эти слова не по вкусу, он скорчил отвратительную гримасу оскалив зубы в злобной ухмылке, так что Савва громко вскрикнула и позвала на помощь своего любимого. В мгновенье ока рыцарь очутился с другой стороны коня и занес острый клинок над головой Кюли. Но удар пришелся по пенистой струе водопада, извергавшегося рядом с ними с высокой скалы; с шипеньем и плеском, напоминавшим смех, он обдал их с головы до ног, так что на них места сухого не осталось. Священник промолвил, словно бы очнувшись от сна: