У Бланеса и Зильберга одновременно отвисла челюсть. Повернувшаяся к ней Жаклин кивнула:
— Да, — проговорила она. — У него именно такие глаза.
— Это ощущение зараженности. Зачумленности, — сказала Жаклин. — Ты тоже это чувствуешь, правда, Элиса?
Она кивнула. «Зачумленность» — самое подходящее слово. Ощущение «испачканности», словно она вся вывалялась в тине огромного болота. Но это было больше, нежели просто физическое ощущение, это была идея. Жаклин очень точно выразила ее словами, и Элисе подумалось: насколько же этой женщине пришлось выстрадать все это — возможно, больше, чем ей самой.
— Я словно жду чего-то ужасного… Я — часть его и не могу убежать. Я одна. И оно притягивает меня. Надя тоже это чувствовала, теперь я вспоминаю…
У Элисы перехватило дыхание. Меня притягивает, и я хочу повиноваться. Ей хотелось произнести эти слова, но они казались столь отталкивающими, что она не решалась облечь их в звуки. Некое присутствие. Присутствие чего-то, что хочет меня.
И Жаклин.
Возможно, всех нас, но нас двоих в особенности.
После долгого молчания Бланес поднял глаза. Никогда еще Элиса не видела его таким бледным, таким растерянным.
— Не нужно… рассказывать того, чего не хотите, — тихо сказал он. — Я расскажу вам, что происходит со мной, а вы просто скажете, похоже ли это на то, что испытываете вы. — Он обращался в первую очередь к женщинам, и Элиса подумала, что, возможно, он уже говорил об этом с Зильбергом. — Его я вижу в моих страшных снах, в моих «отключениях»… И когда он появляется… я вижу, как я сам делаю жуткие вещи. — Он понизил голос, на щеках появились пятна румянца. — Я должен их делать, как будто он принуждает меня. Я делаю это с… моей сестрой или матерью. Это не доставляет мне удовольствия, хотя иногда в этом есть и удовольствие. — Молчание было гробовым, и Элиса поняла, каких усилий стоило Бланесу все это сказать. — Зато всегда присутствует… насилие.
— У меня жена, — сказал Зильберг. — Моя жертва в снах она. Хотя сказать «жертва» мало. — Лицо этого мощного мужчины сморщилось, он поднялся и повернулся к ним спиной.
Он долго рыдал, и никто был не в силах его утешить. Элиса содрогнулась от еще одного внезапно нахлынувшего воспоминания: воспоминания о том дне, когда она видела такие же его рыдания перед люком кладовой.
Когда он снова повернулся к ним, лицо Зильберга блестело, он снял очки.
— Я живу с ней раздельно… Мы не развелись, потому что по-прежнему любим друг друга. Больше того, я люблю ее как никогда раньше, но я не мог жить дальше рядом с ней… Я так боюсь причинить ей боль… Боюсь, что он заставит меня это сделать…
Жаклин Клиссо встала и отошла к окну. В гостиной было темно и тихо.
— Считайте, что вам повезло, — сказала она, не оборачиваясь, устремляя взгляд в ночь через грязные стекла. Больше всего в ее исповеди Элису поразило то, что голос ее не изменился: она не плакала, не жаловалась. Если Зильберг говорил, как обреченный, Жаклин Клиссо говорила, как осужденный, приговор которому уже привели в исполнение. — Я никогда никому об этом не рассказывала, только врачам «Игл Груп», но, наверное, скрывать дальше ни к чему. Уже много лет мне кажется, что я больна. К такому заключению я пришла, когда развелась с мужем и бросила сына через год после возвращения с Нью-Нельсона и когда решила оставить преподавание и свою работу. Теперь я одна, живу в Париже, в студии, за которую платят они. В обмен за это они просят только, чтобы я рассказывала им о своих снах… и о своем поведении. — Она стояла совершенно неподвижно, формы ее были четко очерчены экстравагантным коротким платьем. Элиса была уверена, что, кроме этого платья, на ней ничего нет. — Но нельзя сказать, что я живу одна. Я живу с ним, если вы понимаете, о чем я. Он говорит мне, что мне делать. Угрожает. Заставляет желать какие-то вещи и наказывает меня с помощью меня же самой, моими собственными руками… Я уже пришла к мысли, что сошла с ума, но они убедили меня, что это последствия Воздействия… Как там они это называют? «Посттравматический психоз»… Я называю его иначе. Когда я набираюсь храбрости, чтобы дать ему имя, я называю его Сатана, — шепотом выговорила она. — И он заставляет меня сходить с ума от ужаса.
Последовало молчание. Взгляды обратились к Элисе. Несмотря на исповедь Жаклин, говорить ей было трудно.
— Я всегда думала, что это игра воображения, — выговорила она пересохшими губами. — Я представляю, что он приходит ко мне почти каждую ночь, в определенное время. Я должна ожидать его… почти нагая. Потом он приходит и говорит мне разные вещи. Ужасные вещи. О том, что он сделает со мной или с людьми, которых я люблю, если я не буду ему повиноваться… Я тоже жутко его боюсь. Но я думала, что… что это просто интимные фантазии…