В какой-то момент Картер спросил, умеет ли он готовить в микроволновой печи.
— Я умею делать жаркое, — ответил он.
Картер смерил его долгим взглядом.
— Так сделайте.
Было ясно, что бывший военный злоупотребляет его добрым расположением, но Виктор беспрекословно подчинялся. В конце концов, какое удовольствие получал он дома, стараясь только для себя? Теперь у него была возможность помочь другим, делая все эти простые вещи.
Он открыл консервные банки, бутылки с маслом и уксусом, достал тарелки и в тусклом свете, еще сочившемся из окна, приготовил ужин, стараясь, чтобы вышло что-то мало-мальски вкусное. Он снял свитер и рубашку и работал, обнажив туловище. Временами ему казалось, что в этом влажном воздухе он задыхается от пота, но все это придавало его действиям еще большую степень реальности. Он был шахтером, готовящим ужин для измученных работой товарищей, юнгой, драящим палубу.
Перед ними проплывали невиданные картины. В какой-то миг на кухню вошла Элиса с джинсами в руках. На ней были только маечка на бретельках и малюсенькие трусики, но она все равно была в поту и подобрала свои прекрасные густые волосы резинкой.
— Виктор, тут есть что-то, чем можно это обрезать? Может, какие-нибудь большие ножницы… Я умираю от жары…
— По-моему, у меня есть подходящая штучка.
Картер принес огромный ящик с инструментами и оставил в соседней комнате. Виктор достал оттуда портативный металлический резак. Какой это был неожиданный и чудесный миг! Как мог он когда-нибудь представить себе подобную ситуацию, тем более с Элисой? Даже она улыбнулась, и они вместе шутили:
— Повыше, повыше, режь здесь, — командовала она.
— У тебя получатся мини-брюки. Это даже не шорты, слишком уж они маленькие…
— Режь, не жалей. У Жаклин для меня ничего нет.
Он подумал о своей прошлой жизни, когда считал себя счастливцем, если ему удавалось попить с ней кофе в асептической атмосфере университета Алигьери. А теперь они были почти обнажены (он — до пояса, она — в трусиках) и решали, где обрезать джинсы. Конечно, ему все еще было страшно (и ей тоже, разумеется), но в этом страхе было нечто, заставлявшее его думать, что может случиться все, что угодно — и приятное, и неприятное. Страх делал его свободным.
Когда ужин был готов, уже стемнело и жара немного спала. В окошко столовой проникал легкий бриз, почти ветер, и Виктор мог различить тени, колышущиеся за ограждением. Он постелил бумажную скатерть, расставил тарелки и на манер канделябра установил в центре одну из переносных ламп. Он попытался даже подать еду покрасивее, но это прошло незамеченным. Поужинали второпях и молча, никто ни с кем не разговаривал. Элиса, Жаклин и Бланес сразу вернулись в зал управления и возобновили работу.
Виктор остался убирать со стола и включил рацию в кармане джинсов. В разномастном шуме эфира ему слышалось дыхание Элисы. Он представил себе, что дыхание — это нечто вроде отпечатков пальцев, и сейчас он слышит выдохи именно ее контральто, которые ни с чем нельзя перепутать, и скрип ее карандаша о бумагу.
Раздать всем рации придумал Бланес. Картер в ответ на его предложение изобразил мину на каменном лице, точно говоря: «Профессор, оставьте практические вопросы мне», но в конце концов нагрузился переносными рациями, чтобы распределить их между ними, хоть и заметил:
— Это вам не очень-то поможет, господин разумник. Зильберга он разорвал на клочки прямо под носом охранников, внутри самолета, не забыли? А Стивенсона — на баркасе, по размеру меньшем, чем эта комната, на глазах у пяти человек, которые ничего не видели и не могли сделать…
— Я знаю, — признал Бланес, — но думаю, лучше нам все время быть на связи. Это успокаивает.
Поэтому в паху у Виктора шуршали и покашливали голоса Жаклин, Элисы и Бланеса, и ему думалось, что и другие слышат шумы, которые производит он сам, поэтому он постарался собирать тарелки тихо (потом их нужно будет помыть морской водой, которую принес в бидонах с пляжа Картер). В этот момент его окликнул Картер: