Эту грустную историю Натка знала во всех деталях, потому что старики рассказывали ее часто, сочувствовала, но особо не вникала. Что ворошить былое, если сделать ничего нельзя.
Василий Петрович и Татьяна Ивановна, предупрежденные о том, что Натка и Лена приедут, ждали их на улице. При виде сестер, вылезающих из машины, Татьяна Ивановна огорченно всплеснула руками.
– Деточек что же не взяла, Наташенька? Так уж я по ним соскучилась. С майских праздников не виделись.
– Да мы решили по-быстрому, туда и обратно, дел много, – виновато объяснила Натка. – Да и до каникул меньше недели осталось, Татьяна Ивановна. У Сеньки, правда, еще соревнования по плаванию в середине июня, но все равно меньше чем через месяц он к вам до конца лета приедет.
– А Настенька? – всполошилась Сизова.
– И Настюшка тоже. Она уже каждый день мечтает о ваших блинах со сгущенкой и топленом молоке. Ждет не дождется, пока у бабы Тани окажется.
Сизова просияла.
– А я блинов-то и сегодня напекла. Проходите, чаю попьете с дороги.
– Пусть Лена пьет чай, а я пока вещи соберу, – решила Натка.
– Может, тебе помочь? – предложила ей сестра.
– Да там немного. Я же тут не хранила ничего. Так, по мелочи. Я быстро управлюсь.
Она ушла, а Лена в ожидании чая осталась в сизовском доме, прошлась вдоль стен, сплошь усеянных фотографиями. На одной можно было разглядеть молодых еще Василия Петровича и Татьяну Ивановну, стоящих на берегу какой-то реки, большой, полноводной, и влюбленно смотрящих друг на друга. Они были просто загляденье, какие красивые. И счастливые.
– Что? Смотришь, какие мы с Васенькой были?
– Красивые очень. Это вы где?
– На Иртыше. В Казахстане. Целину поднимали.
И, видя искренний интерес Елены Кузнецовой, Татьяна Ивановна начала рассказывать.
В 1965 году была она девятнадцатилетней Танечкой, студенткой Ставропольского педагогического института, только что успешно сдавшей летнюю сессию и перешедшей со второго курса на третий. Летние каникулы вместе с друзьями решили провести, поднимая целину. Жили в разбитом на берегу Иртыша палаточном лагере, строили жилые дома и места общего пользования. Правда, худосочная Татьяна в строительстве не участвовала, была в стройотряде стряпухой, потому что уже тогда готовила не просто хорошо, а отменно.
– В соседнем палаточном лагере расположились студенты не абы откуда, а из Первого московского института иностранных языков, – с удовольствием рассказывала о прошлом Татьяна Ивановна. – И среди них мой Вася. Я его как-то сразу глазом выцепила из толпы, хотя он был не самый высокий и не самый красивый. У них заводилой считался Толик Белов, вот тот уж красавец так красавец, все девчонки из-за него чуть ли не дрались. Чуб у него такой вился, кудрявый. И рост под два метра. А по вечерам устраивали танцы. Вот Толик однажды меня и пригласил. То ли назло остальным девчонкам, то ли из-за того, что я на него внимания не обращала, а его это заводило ужасно.
– И вы пошли? – улыбнулась Лена, представив эту картину.
– Пошла. Неудобно было отказывать, а он во время танца начал меня в сторону кустов тянуть. Мол, чего упираешься, несговорчивая такая. Ничего бы он мне такого не сделал, тогда-то не в моде было, нравов все были строгих. Просто поцеловать хотел, но я и на то не соглашалась. Меня так родители воспитали, что нельзя дарить поцелуя без любви. Нынешней-то молодежи смешно, а для нас обыденно было. В общем, я упираюсь, Толик меня за руку тянет, рассвирепел даже, что я упрямая такая. И тут Вася подходит. Ниже Толика на целую голову, худощавый, в очочках своих круглых.
– Драка была?
– А как же, – с нескрываемым удовольствием подтвердила Татьяна Ивановна. – Да Вася еще и победителем из нее вышел. Он, оказывается, боксом увлекался. Любительским, во дворе с мальчишками тренер какой-то известный занимался. Вася нанес Толику какой-то удар, от которого тот в нокаут и свалился. Правда, успел до этого Васе бровь разбить. Картина нарисовалась та еще. Кровища из рассеченной брови хлещет, на землю капает, у ног поверженный враг, а Вася меня так крепко за руку держит. «Пойдем, – говорит, – отсюда». Так меня больше и не отпускал никогда.