А в лавке ее ученик по имени Тико пел новую любовную песню.
– Тико, – позвала Соколица.
– Да, госпожа. – Тико отодвинул занавес, отделявший одно помещение от другого.
– Спой что-нибудь другое. Все торговцы рыбой в Уджо поют сейчас эту песню.
Тико усмехнулся и потер усы – он начал их отращивать всего неделю назад, и они были еще совсем редкими – и исчез, насвистывая «Загадочную песню». Свистел он мелодично. Соколица с улыбкой вернулась к прерванной работе.
Она вырезала лук из орешника. Лук предназначался для ребенка, наследника одного из богатых домов, скорее игрушка, чем оружие. Лемининкай, прежде ее хозяин, а теперь клиент, хотел сделать подарок своему Приятелю. Она не любила подобные заказы, но просьбы Лемининкая всегда старалась выполнять. В маленьком луке будут вставки из розового дерева и оленьих рогов; оружие получится красивым. Она провела большим Пальцем по гладкому янтарному дереву. Соколица выбрала удачную ветку орешника – прямую и чистую. Если присмотреться внимательнее, можно было заметить серебряные прожилки на янтарном фоне.
Вдруг свечи в мастерской одна за другой погасли. Соколица застыла, и в наступившем сумраке ее глаза широко раскрылись. Занавес даже не шевельнулся. Воздух замер в неподвижности. Песнь Тико смолкла, словно ее поглотила темнота. В мастерской стало ужасно холодно, и тут же возникло мерцавшее над гладкими половицами пола бело-голубое сияние, подобное лунному свету на снегу. Медленно обозначились очертания мужской фигуры. Человек стоял, склонив голову, но ей не нужно было видеть его лицо: она узнала стройное, готовое к прыжку тело, темные волосы, тронутые сединой, сильные знакомые руки… Бледный свет усилился, и Соколица увидела ужасные смертельные раны на его теле. Волк поднял голову. Он лишился левого глаза; в правом она прочитала скорбь.
– Волк! – воскликнула она, но на призрачном лице ее друга не возникло узнавания. – Волк, подожди! – Видение стало меркнуть.
Со всех сторон нахлынули стихнувшие звуки: Соколица услышала, как насвистывает Тико, что-то кричит за окном уличный торговец. Одна за другой зажглись свечи.
Женщина встала.
– Тико, – позвала она дрогнувшим голосом. Госпожа? – Из-за занавеса появилась голова ученика. – Вы меня звали?
– Ты не заметил ничего странного?
– Странного?
– Да, необычного. Как вдруг похолодел воздух, к примеру.
– Нет, госпожа. Я был здесь… что-то случилось?
– Не имеет значения, – покачала головой Соколица, – Возвращайся к работе.
В «Золотой чаше» – постоялом дворе Согды, в двух часах к северу от Мако, в теплой комнате довольно похрапывал Медведь.
В камине горело сосновое полено. Рядом с ним спала крупная обнаженная женщина, ее длинные темные волосы рассыпались по подушке. На столе красовался столбик золотых монет, плата за пятидневное путешествие по залитым дождем холмам. Медведь сопровождал в качестве проводника нервного мужчину, который не хотел нанимать подозрительных типов для охраны, но опасался в одиночку ходить по пустынным дорогам. Медведь не знал, что этот человек нес из Ярроу в Мако, но груз был совсем небольшим. Одно время за ними следовали трое мрачных мужчин, бывших солдат, но потом один из них узнал рыжебородого великана, легко шагавшего рядом с коричневым мулом купца.
Пятнадцать, даже десять лет назад Медведь повернулся бы, размахивая обшитой железом дубинкой, и вступил бы с ними в схватку исключительно ради развлечения. Но сейчас он стал старше, мудрее и ленивее, и его вполне устраивало, что он может без драки заработать деньги, необходимые для еды, выпивки и любви.
Резкий порыв ветра ударил в ставни. Ариана вздрогнула – то ли от холода, то ли ей снился кошмар. Глаза Медведя, чуткого во сне, словно кошка, тут же раскрылись, засветившись в темноте янтарным светом. Он огляделся. Ветер завывал, как человек, который испытывает сильную боль. Медведь пожал плечами, притянул к себе женщину и спокойно заснул.
Медведь заканчивал завтрак, когда вошла Ариана. Она надела жемчужные серьги, которые он привез ей из Скайэго.
– Тебя хочет видеть какая-то женщина. – Красавица надулась. – Она говорит, у нее к тебе дело.
– Она одна?
– Кажется, да.
Медведь нахмурился, глядя на остатки мяса в своей тарелке.