— Я знаю, что Мария часто разыскивает мои следы в снежной равнине. Что она следует за мной на лыжах, когда выпадает много снегу. И она находит меня, как бы далеко я ни был. И даже при твердом снеге и при лунном свете она может отыскать мои следы; потому что мои сапоги подбиты большими железными гвоздями, которые оставляют крест в снегу.
Когда мы встречаемся, в нас обоих просыпается как бы лето жизни; и оно краснее, чем ваше лето, люди больших городов! Потому что оно живет и дышит здесь, в этом мире, который когда-то был живым, но уже с незапамятных времен умер. — А что такое жизнь без смерти?
Но Мария чувствует ужас перед темнотой; звезд для нее недостаточно, луна для нее только лампа, а северное сияние — привидение из ранних дней земли. Это — солнце-призрак, и Мария тоскует по тем местам, где она жила раньше.
Иоэль охотится за тюленями, далеко в море. Он бродит там со своим ножом и остроконечной палкой, и собака следует за ним. Когда лед подается под его ногами, он быстро перескакивает дальше и уже стоит на более безопасном месте; в такие мгновения он смеется и кричит мне что-нибудь во все горло, чтобы я не боялся за него, а старый волкодав лает. На часто он заходит так далеко, что я возвращаюсь домой один. Мрак сгущается; потому что луна спряталась за тучу, а северного сияния нет на небе. Я зажигаю большой факел и ставлю его перед дверью, и вскоре слышу чьи-то шаги; это — Иоэль. Он появляется в дверях, а за ним собака. Он смеется и спрашивает: „Ты испугался?“ А собака издает короткий, хриплый лай, беседуя таким образом с нами обоими.
Но однажды, когда мы по обыкновению опять отправились на тюленью охоту, я услышал крик с того места, где стоял Иоэль. И я увидел, что льдина, на которой он стоял, оторвалась и поплыла в море. „Иоэль!“ крикнул я. „Иоэль! Иоэль! Бросайся в воду и плыви“.
— Не поможет, — глухо донеслось со льдины. — Да благословит тебя Бог!.. Не заходи слишком далеко вперед... тут опасное течение.
Я больше не видел Иоэля... Мрак скрыл его от глаз моих. Собака выла так жалобно, как никогда не воют собаки, насколько я слышал. Она рвалась от меня; она смотрела на меня. „Иоэль Снева!“ крикнул я. „Ты был преданный, хороший человек! Иоэль Снева, да будет свет тебе, когда придет твой смертный час!“
Возвращаясь домой, я сказал: „Пес, ты знал его. Все, что я вижу кругом, знало его. Оплакивайте же все Иоэля Сневу, доброго, преданного Иоэля!“
Я поставил перед дверью три смоляных факела и оставил гореть там всю ночь.
В последние дни, когда я сидел в моей хижине и ждал возвращения Иоэля (хотя я знал, что он больше не вернется), ко мне приходила Мария. Я заметил, что она не такая, как прежде, ее кровь билась, как бы в лихорадке. А когда она была у меня в последний раз, она была, как ребенок. Ее лоб был ясен, и у нее была та же печальная, нежная улыбка, какая бывает у молодых женщин в счастливые часы. Она прижалась ко мне и просила меня побыть с ней и не покидать ее.
И я не покинул ее; и я долго сидел с ней. А когда я хотел ее приподнять (так как я боялся, что в доме пастора начнут искать ее), она бессильно повисла на моих руках. Она не могла подняться. „Оставь меня здесь“, сказала она, „я так устала“.
И я оставил ее, и сидел, я баюкал ее. Поздно вечером ко мне пришел старик; это был пастор. Он покачал головой и несколько раз воскликнул: „Мария здесь? Она дочь моей сестры! Она единственная дочь моей сестры!“ Я сказал ему, что дочь его сестры больна. Он подошел к дверям и позвал кого-то, и ко мне в хижину вошли двое мужчин, ожидавших за дверью. Они подняли Марию и отнесли ее в сани, стоявшие на дворе. Седовласый пастор плакал и ушел за ними. „Разве у вас нет лошади?“ спросил я. „Нет... моя старая лошадь пала прошлой осенью, а новой у меня нет“. И он медленно зашагал позади саней, которые двое мужчин повезли к пасторскому дому.
Не проводив ее до пасторского дома, я как бы признал, что пастор самый близкий Марии человек. Четыре дня я бродил, не зная покоя, и ждал вести от нее. В своей тревоге я совершал далекие прогулки.
На пятый день вечером ко мне пришел человек. Это был пастух, который служил у пастора и которого я однажды спас из лап опасного белого медведя. Он поклонился и сказал, что Мария уезжает и просит меня прийти.
И я пришел. Она сидела в кресле в своей комнатке и смотрела в окно. Она собиралась домой и ее радость была велика. Ах, здесь слишком холодно и ночи слишком длинные! Я сказал: „Прощай, Мария!“ Она тоже сказала: „Прощай!“ и едва взглянула на меня. Она смотрела только на море, на дорогу, по которой она должна была уехать.