— Кто? — не понял Коська.,
— Волк. Убил ведь я его.
Коська широко раскрыл глаза и сел на кровати:
— Ты застрелил матёрого, папка? Облаву делали?
— Лежи, лежи, сынок, рано тебе… Нет, я с ним по-другому расправился. Когда ты больной лежал, привёз я из города винтовку, в охотсоюзе достал. Мать мне для такого дела белый халат сшила; я и вышел на охоту, как всё равно в боевое задание на фронте. Целый день до вечера выслеживал волка. И всё-таки стукнул его с дистанции в двести метров. Сейчас шкура у нас на чердаке висит.
— Покажи! — попросил Коська, просияв слабой улыбкой.
— Конечно, «покажи»! — возмутилась мать. — Холодную в избу тащить!..
Но отец её не послушал. Принёс к Коськиной кровати заскорузлую, пахнущую псиной и морозом шкуру. Он не хотел подносить её близко, но Коська дотянулся до неё. Блаженно улыбаясь, запустил пальцы в пышный мех.
На хребтине волосы были грубые и почти тёмные, по бокам — ржавые, а на брюхе — белёсые. Отец мастерски снял шкуру. Под лопатку угодила его меткая пуля.
— Почему же матёрый беззубым оказался, папка?
— Клыки он сломал, наверное, когда из капкана вырывался. Тогда же ему и палец оторвало, видишь? — отец показал когтистую лапу. — Не сломай он клыков, не ожить бы Верному!
В сенях, заслышав Коськин голос, скрёб дверь и радостно повизгивал Верный.
— Скучал он по тебе! — усмехнулся отец.
Но мать всё-таки не пустила собаку в избу.
Отец рассказал, что поездка в город оказалась удачной. Он привёз токарный станок и разыскал на заводе Фёдора Жукова. Фёдор обещался приехать навестить земляков к Новому году.
С этого вечера Коська круто пошёл на поправку. Мать поила его топлёным молоком с маслом; силы прибывали с каждым днём. Он радовался и тому, что отец привёз новенький токарный станок, и хорошей погоде — с того злополучного дня не было ни одной метели, — и тому, что приближается Новый год, новогодняя ёлка, каникулы…
Каждое утро мать приносила всё новые и новые радостные и приятные для Коськи вести. У дедушки Семёна окотилась коза. Один из козлят белый, а другой — словно в печной трубе побывал: ни единого светлого пятнышка. Дед дал братьям непонятные имена: Каин и Авель.
По словам матери, дядя Макар и Кудиныч ей проходу не давали, всё спрашивали: когда ж им будет позволено навестить героя? Они так и говорили — героя!
Верный, Воронок, Ирис и даже петух, орущий под окнами, — всё это было Коськино, родное, всё только того и ждало, когда строгая Мария Никаноровна разрешит ему выйти на улицу.
Однажды мать отлучилась куда-то, и в избу вломился Гриша — «Братцы-кролики».
— Здорово! — пробасил он, снимая шапку.
Коська обрадовался библиотекарю.
— Почитать тебе принёс. У нас свежее пополнение — «Огонёк», «Крокодил»… — И Гриша, обычно скуповатый и прижимистый, когда дело доходило до выдачи новых книг ребятишкам, выложил на кровать целую пачку, в месяц не перечитаешь!
До этого Гриша казался Коське совсем взрослым парнем: ему ведь уже стукнуло шестнадцать лет, и на верхней губе темнели усы; к тому же он занимал, по мнению Коськи, весьма важный пост заведующего клубной библиотекой. Но всё это мгновенно вылетело из Коськиной головы, когда «Братцы-кролики», внимательнейшим образом допросив его о всех подробностях схватки с волком, смущённо признался:
— А я тут, знаешь ли, стишок про тебя сложил. В стенгазету хочу поместить, в новогоднюю… Прочесть?
На бледных Коськиных щеках пробился румянец.
— Прочти.
Гриша живо вытащил сложенный вчетверо листок бумаги:
— Ну как? — тревожно осведомился он, прочитав четверостишие.
— Н-ничего, подходяще, — краснея, сказал Коська. — Это ты сам сочинил?
— А то кто же! — добродушное Гришино лицо просияло. — Очень я люблю стихи сочинять… Вот, послушай-ка, ещё одно прочту, «Мечты» называется. Вчера вечером сложил.
Гриша откашлялся: