Мистер Йоло Джонс уставился на Роджера своими довольно выпуклыми карими глазами.
— Исключено, и все тут, — просто заявил он.
Роджер был совершенно ошарашен.
— Вы хотите сказать… — начал он и умолк, ища подходящие слова, пытаясь сформулировать свою мысль, но смешался и спросил лишь: — Вы хотите сказать, что она не станет подписывать никаких заявлений?
— Да, именно так, — подтвердил мистер Йоло Джонс.
— Но ведь это же… черт возьми, почему? Кто-нибудь пригрозил ей или что-то сказал? — Но еще произнося эти слова, Роджер уже почувствовал их нелепость. — Черт побери, ведь здесь же не Чикаго! Никаких гангстеров тут нет. Это просто смешно.
— Вы сами говорите, что это смешно, — подхватил мистер Йоло Джонс. Он произнес: «сми-ши-но». — А теперь извините меня, пожалуйста.
Роджер вышел из гостиной в холл. Мистер Йоло Джонс следовал за ним по пятам. Когда они подошли к двери на улицу, Роджер открыл ее, но, вместо того чтобы выйти, вдруг круто повернулся и встал перед мистером Йоло Джонсом в тускло освещенном проходе.
— Ну чего вы боитесь? — внезапно спросил он.
— Моя жена…
— Ваша жена тут ни при чем. Когда она была там, в магазине, ей и в голову не пришло чего-то бояться. Это вы велели ей молчать и это вы мешаете мне встретиться с ней из страха, как бы она не сказала чего-нибудь лишнего. Но почему не сказать прямо? Кто-то пытается сделать мою жизнь здесь невыносимой. И эти люди пустили слух, что не рекомендуется иметь дело со мной. Неужели это так? И что будет, если вы мне поможете? Физическая расправа? Конечно же, нет. В деревне люди запоминают лица. Нельзя ухлопать человека и исчезнуть, нырнув в проулок, здесь — нельзя. Тогда в чем же дело?
— Я ничего не намерен с вами обсуждать, — заявил мистер Йоло Джонс.
С этими словами он, словно змея, вдруг сделал бросок вперед и своими маленькими сухими ручками толкнул Роджера. Тот вылетел на крыльцо и в ту же секунду услышал, как за его спиной захлопнулась дверь.
Роджер повернулся в сторону Лланкрвиса и, не оборачиваясь, двинулся в обратный путь вверх по горе.
Порой среди всех этих событий Роджер вспоминал о Дженни. Ему больно было вспоминать о ней, и он всячески старался этого избегать. Но, видимо, она прочно вошла в его жизнь. Точно он сидел в комнате, которая своей формой напоминала букву «Г», и знал, что Дженни тоже тут сидит, в той части комнаты, что скрыта от его взора, — сидит, не двигаясь, и потому не попадает в поле его зрения. Очень часто, когда он вместе с Гэретом дожидался в автобусе на площади Карвеная, пока они двинутся в путь, у него возникало ощущение, что вот сейчас появится Дженни — серьезная, быть может, в очках, — поднимется по ступенькам и сядет к ним в автобус. Это была конечно, чистая фантазия, но он не мог от нее избавиться. Однажды он шел через площадь, и ему вдруг показалось, что Дженни зашла в магазин возле замка; он ринулся за ней, сам удивляясь своей стремительности и проворству, ноги словно несли его сами собой. Но, войдя в магазин, он обнаружил, что это была вовсе не Дженни, а какая-то девушка в плаще, похожем на тот, в котором он видел Дженни. Когда она машинально повернулась к нему, притянутая его пристальным взглядом, он увидел совсем незнакомое лицо. Роджер двинулся назад, ноги его сразу обмякли, и он с трудом передвигал их. Разочарование его было столь сильно, что это поразило его. Дженни явно нужна ему — возможно, он даже любит ее, а если нет, то наверняка полюбил бы, если бы обстоятельства позволили им соединиться. Он пытался обмануть свои чувства, думая о Райаннон, занимаясь этой своеобразной мастурбацией. Но нужна-то ему была Дженни.
В течение всего этого дня ее лицо неотступно стояло перед ним; большие темные глаза внимательно глядели на него из-под густой челки волос. К вечеру он не выдержал. Приехав в город с семичасовым рейсом, он сказал Гэрету, что не вернется к десятичасовому. Гэрет со своим обычным безразличием к делам Роджера только кивнул в ответ. Роджер быстро зашагал прочь. Избавиться от разочарования можно было только с помощью вина — во всяком случае, это была единственная, оставшаяся у него возможность. Если бы в Карвенае был публичный дом, он отправился бы туда. Но, если таковой и существовал, ему ничего не было об этом известно. Алкоголь — и притом побольше — оставался единственным утешением. Он прогонит образ Дженни волной перебродившего хмеля.
У Марио было пусто и скучно. Никого из знакомых там не оказалось, и сам Марио был в довольно мрачном настроении, открывал рот, лишь когда его о чем-то спрашивали, и яростно начищал стаканы. Роджер быстро выпил свою порцию пива и двинулся в следующую пивную, потом в следующую, потом еще в следующую. Пошел тихий, но упорный дождь, а на Роджере было лишь тонкое пальто. Таким образом, пивные, до которых было больше пяти минут хода, отпадали. Роджер обошел все заведения в центре города, опрокидывая кружку за кружкой, — и все безуспешно. Походка у него стала чуть менее твердой, но голова оставалась ясной, и мрачное настроение, равно как и неотступно преследовавшее его сознание своей ущемленности, не исчезало. Не исчез, впрочем, и образ Дженни — он стал лишь ярче и как бы объемнее. А, черт! Должно быть, он влюбился в эту женщину. Глупости, глупости, он давно прошел через это — влюбленность принадлежит поре юности, как шоколадный крем и Шопен. Тут дело обстояло куда серьезнее: перед ним было нечто подлинное, настоящее и животворное, и эта женщина могла бы принадлежать ему, но не принадлежала. А, пропади она пропадом, и пропади пропадом ее муж, этот надутый болтун, с которым она из робости и ограниченности своих взглядов не решается расстаться!