— Зачем ты так на Аннушку!
— А как прикажешь ещё? О чём думала, когда прятала дочь? Чего хотела добиться?
— Сберечь хотела, оградить. Но не вышло. — расстроенно прошептала Оня. — Забрали Ладушку. Забрали…
— Вот так да! — охнула в ладошку шишига. — Думаешь — она? Мара?
— Уверена, что она. Почти уверена. — бабка отхлебнула золотистого напитка и покивала. — Люблю капорский чай. Он душу согревает.
— Оня! — шишига придвинулась поближе. — А если кто другой в этом деле замешан? Если и Мара не знает, где теперь кроха? Вот и разошлась оттого! Разозлилась!
— Да кто другой решится на такое? Ладушка ведь зачуровать может. Или обратить в кого… не со зла, а случайно. Несмышлёная совсем ведь малышка, за ней приглядывать нужно.
— То Анне своей скажи!
— Да говорила! Уж столько раз говорила! Не я одна.
— И что теперь?
— Не знаю, шиша! К тебе вот крюк сделала, совета спросить.
— Из меня советчик, что из Лиды грибник. — шишига прислушалась к чему-то и зычно проорала. — А ну, вон пошли! Просейте муки под новую закваску! Чтобы как воздух стала. Иначе…
Моргульки резво прыснули прочь — копытца протопотали совсем рядом и стихли.
— Взяли манеру подслушивать. Хорошо хоть рты позашиты, никому ничего не сболтнут.
— Да все и так знают. В деревне разве скроешь секрет.
— А знают и ладно. — отмахнулась шишига. — Я тут про Тоську подумала. Она же сейчас на обратке?
— На ней. — подтвердила Оня. — И Тимка там.
— Опять разругались с Анькой? Давно ушёл? Знает про Ладу?
Но Оня лишь развела руками в ответ.
— Хорошо, что Тимофей у сестры, — неожиданно объявила шишига. — Боюсь я за Тоську. Сильно боюсь. Вдруг не удержится, снова переступит черту.
— Не станет она по-чёрному колдовать! — заступилась за приятельницу Оня. — Одумалась Тося. Изменилась.
— А внутри червячок так и точит! Аньку ведь она не признала! И Ладе вовсе не рада. Когда последний раз их навещала?
— Ей время нужно…
— Эх, Оня. Слишком добрая ты, всех оправдаешь!
— Какая есть, шиша. Другой уже не стану, — бабка отставила чашку. — Пора мне. Ещё девчат созывать.
— Собирайтесь. Тогда и решим. Хотя что мы сможем противу Мары.
— Если не придумаем, как быть — отправлюсь к Маре сама. На разговор вызову, просить стану о милости.
— Ты-то может и станешь, да она вряд ли послушает. Мара ведь другая сейчас. Всем худо, а ей только в радость.
— Пойду я. — кивнула бабка. — Спасибо, шиша, что выслушала, поддержала.
— Собирай девчат. И защиту поставьте — мало ли кого Мара сюда пошлёт, мало ли что прикажет. Поползухи уже прилетали. Скоро и другие пойдут.
— А вы, смотрю, уже расстарались. Вон Лида Васильевна ведьмин круг собрала.
— Пускай чудит. Главное, что при деле. Ей хорошо, и мне спокойнее. Не мешается, не пристаёт.
— А Фёдор всё бродит?
— Бродит, Оня. По Варьке вздыхает да мается. До чего не свезло мужикам! Что Герась мой, что Федька — богатыри! Взглянуть любо-дорого, а вот поди же!
— Ничего, шиша. Найдут ещё свои половинки.
— Что на роду написано… — потуже затянув фартук, шишига направилась к двери. — Давай, что ль, аиста высвищу? Вызову для тебя такси.
Домой Оня вернулась под ночь — перестряли её по дороге удельницы. Сорочьей стайкой налетели на аиста-возницу, принялись щипаться да клевать, норовя угодить в глаза. Не растерялась бабка — швырнула в нечисть адамовой головой, сухим корнем, что заготовила летом. Посыпались градом перья, послышались стоны да крики. Сильнее молитвы и креста боялись удельницы этой чародейской травы.
Уже возле дома приметила бабка жихаря. Длиннющий да тонкий, хромал он по деревне, замирая подле дворов, пытаясь заглянуть в окна. Облокотившись о крышу, пристраивал ухо поближе к трубе, прислушивался к людским разговорам.
У дальних построек шевелились корявые тени, там прятались или безымени, а может быть — кошемары.
Оня не стала присматриваться — быстро юркнула в дверь, подсыпала под порог четверговой соли.
Девчата не спали — на кухне горела свеча. Грапа с Варварой раскладывали пасьянс, Матрёша втирала в лицо зелёную липкую массу.
— Наконец-то! — Грапа приняла у бабки корзинку. — Я извелась вся — в деревню нынче налетело!
— Ветер принёс с обратки. Такие тучи там ходят! — бабка присела к печи, положила руки на тёплый белёный бок. — Выдохлась я нынче. Устала…