Матушка, поглядывающая искоса на дочь со своего излюбленного места у окна, только качала головой. К вечеру, когда нетерпение Марихен достигло пика, женщина сказала:
- Возьмешь с собою Серапию? Кажется, вы замечательно провели время в прошлый раз.
- Ах, мама! - Марихен всплеснула руками, как бы раздосадованная внезапной отсрочкой. - Серапия не любит таких занятий, я не стану и спрашивать. К тому же, она сама твердит чуть ли не каждый день про экзамены на носу, я не могу больше о них слышать! Если она еще хотя бы раз произнесет в моем присутствии слово “экзамен”, то я лопну, честное слово! У меня просто разлетится голова! Так что, пока в руках у Серапии не появится этот треклятый аттестат, я к ней ни на шаг не подойду.
Матушка в ответ только покачала головой: ей было достаточно первого успеха и, искушая судьбу во второй раз, она и не чаяла получить согласия Марихен. Тем временем девушка, отделавшись от неугодной беседы, взлетела вверх по лестнице, ворвалась в спальню и быстрыми вывереными движениями отыскала нужное платье. Сегодня ее силуэт должен быть загадочным и элегантным, соответственно событию, а ткань и цвет платья такими, чтобы свет свечи, падая на него, тихо мерцал во мраке и привлекал всеобщее внимание. Для такой изящной задачи лучше всех подходило любимое синее платье в пол, и Марихен, не мешкая, облачилась в него. Торопливо окончив свой гардероб, она, прыгая через ступени, сошла в переднюю, набросила на плечи пальто и выскользнула из дома.
Старушка-мать через окно наблюдала, как оказавшись на стянутой вечерними сумерками заснеженной улице Марихен пошла степенно, будто и не она сейчас прыгала через ступени в радостном возбуждении.
Тем временем в салуне собирался народ, во всю шли приготовления. Зимой, когда вся деревня погружалась в сонное оцепенение и посетителей не предвещалось, отец Томаса позволял молодежи хозяйничать в помещении бара, а сам удалялся на второй этаж в жилые комнаты, лишь изредка и для вида появляясь за стойкой. Давая молодому поколению такую вольность, он прежде всего обеспечивал своему сыну место в компании сверстников, полагая, что при других обстоятельствах полуслепой Томас не имел бы шанса оказаться на хорошем счету у более удачливых юношей и девушек. Единственное, чего требовал хозяин салуна от гостей: сохранения салуна в целости, и возвращения его в том же виде, в каком приняли. Однажды старик, спустившись в салун поутру, обнаружил раздвинутые столы и беспорядочно стоявшие после танцев стулья. Так он задал юнцам такую трепку, что впредь подобного не повторялось!
И теперь, насупив косматые брови, он оглядел делавшиеся приготовления, прежде чем скрыться наверху.
Молодые, полные необузданной энергии, парни спорили, взрываясь друг на друга, о том как расставить столы и нужны ли они им вообще. В конце, заключив перемирие, они от столов отказались, расчистили пятачок посреди комнаты, выставили в круг стулья так, что сидящие смотрели друг другу в лицо, и, удовольствовашись результатом, принялись за свечи.
Света решено было использовать мало, ведь именно в неясной зыбкой тьме скрывается первобытный страх. Ни одна история не покажется пугающей при ярком свете дня, тогда как страхи, поведанные шепотом во мраке, протягивают руки к самому сердцу.
Кто знает почему человек, достигших таких небывалых высот развития, все еще тяготится опустившейся на него тьмой? Не потому ли, что в пучине ее тонут бесследно? Почему, вглядываясь в непроглядную ночь, всякий, рожденный женщиной, видит в ней гораздо больше, чем в ней скрывается? Не воспоминания ли о прожитой еще до рождения жизни толкают его под освещенный кров?
Безотчетно угадывая страхи рода людского, юноши поставили лишь одну свечу в самый центр круга, и она робко осветила пустые безжизненные стулья.