- Он пошел к Элеонор!
Чтобы увидеть, как замерла посреди дороги тонкая фигурка Марихен, не нужны были толстые линзы очков - так неотрывно за ней следил юноша. Он со страхом смотрел на эту хорошо знакомую спину и гадал, что значили для девушки эти слова. А Марихен между тем получила последний удар. Плотина, бережно отгораживающая ее чувства от мира, треснула под натиском и обрушилась мелким крошевом - девушка залилась слезами, обернулась и крикнула отчаянно, надрывно:
- Да тебе какое дело, а?! Все ходишь и ходишь за мной со своими дурацкими книжками! Угомонись уже, не лезь ко мне! Посмотри на себя - ты без пяти минут калека, а туда же. Найди себе девушку под стать!
Марихен вспыльчиво развернулась на пятках, так что отчетливо хлопнули полы пальто, и быстрым шагом полетела мимо домов, тогда как Томас так и остался стоять посреди пустынной дороги с книгой в вытянутой руке.
У дома Марихен дочерним своим чутьем почувствовала присутствие матери в гостиной и, не будучи в состоянии вынести допросы, скользнула обходной тропой на задний дворик. Это было царство уныния и забвения. Редкие неухоженные кусты и чахлые деревца покрылись инеем, подтаявший к концу месяца снежок смешался с прошлогодней опавшей листвой и теперь слякотно чавкал под ногами. Иначе говоря, дворик отвечал всем потребностям беспокойной души хозяйки.
Марихен приютилась на перевернутом жестяном ведерке, пестрящим ржавчиной, и уронила тяжелую голову на руки. Прошла всего лишь неделя, с тех пор как она так вдохновенно строила у себя в спаленке планы очередной любовной победы, и вот она уже сидит здесь униженная и совершенно раздавленная - никогда еще реальность не крушила так жестоко ее девичьи мечты.
Марихен коротко всхлипнула - перед глазами неизменно вставал презрительный острый профиль.
У старшей фройляйн Грау конец февраля выдался не таким насыщенным. В то время, как Марихен склонилась над собственными разбитыми надеждами в заброшенном саду, Серапия сидела в одном из классов деревенской школы за учебниками. Некоторое время назад она потеряла всякую мотивацию учиться и нередко бывала теперь попрекаема наставниками: штурм конспектов перед экзаменом превратился в монотонное механическое перелистывание страниц, а сама ученица нередко забывалась, уходя, словно в сон, в размышления.
Так и сейчас она уставилась в окно и замерла, удерживая в пальцах не до конца перевернутую страницу. В аккуратном квадратике рамы виднелось серое небо с которого уже давно не сыпал ни снег, ни дождь, голые корявые ветви садовой растительности и иссиня-черные силуэты лесных елей вдалеке. Скудный солнечный свет почти не пробивался через пелену дымчатых облаков, и редкие лучи его рассеивались серой пылью над кронами деревьев. Весь мир с заключенной в классе девушкой казался замершим, как образ на черно-белом снимке: ее блеклые остекленевшие глаза смотрели вдаль бесцельно, почти не двигаясь, и только тихий ход часов да понемногу убывающий свет дня подтверждали ход времени.
Когда Серапия очнулась от забытья, за окном уже совсем стемнело. Пора было собираться домой. Она медленно подняла со стула свое грузное тело, но была неаккуратна и опрокинула задом стул. Девушка неловко обернулась, перешагнула через вскинутые ножки и, сопя носом, водворила стул на место. Затем она также медленно, но методично, принялась собирать немногие лежащие на столе тетради и книги, неряшливо упаковывать их в сумку. Вот убежала ручка, и Серапия тяжело опустилась на колени, выиискивая ее под столом. Сборы затягивались.
А за окном на фоне свинцового неба уже давно кружил белый-белый снег. Он плавно, танцуя, опускался на землю, на корявые голые ветви и, когда девушка была готова покинуть классную комнату, бесследно скрыл карниз перед окном.
Серапия оделась, натянула на голову свою шапку рабочего и прошла к выходу из школы, не взглянув ни одним глазком в сторону зеркала. Коридоры были пыстунны и темны - глухо и неровно отдавались шаги по деревянному полу - редко кто задерживался здесь дотемна, и в этой естественной тишине Серапия чувствовала себя уютно.
Она подошла к входным дверям с затертой ручкой некогда цвета бронзы и тихонько приоткрыла ее, выходя в февральскую ночь.
От входа школы вдоль невысокого заборчика палисадника тянулась к жилым домам гравиевая дорожка, а старая лампа над дверьми бросала на нее желтый теплый свет. Тишина стояла непроницаемая. Густая. Бесшумно, будто весь мир оглох, падал крупными хлопьями снег.